Королевский гамбит
Шрифт:
Красива ночная звезда. А вот Борис Великанов и Демьян Федотов никогда уж не увидят твоего блеска. Никогда!”
Рассвело. Николай разбудил Михаила: надо было двигаться в путь.
Поблизости, в густых зарослях, просвистел дрозд, просвистел фальшиво.
— Чудно, — проговорил вполголоса Николай, беря автомат на изготовку. — Слышишь, дрозд фальшивит?
— Что дрозд — слышу, а что фальшивит — не улавливаю, — ответил шепотом Токарев. — Для меня все птицы на один голос поют.
— Медведь на ухо, значит, наступил? —
Справа от ямы раскинулось болото. Густые камыши склоняли на ветру продолговатые бархатистые бомбошки. Слева тянулась частая грива низкорослого можжевельника и елок. Николай высунулся из ямы по пояс и, придерживаясь рукой за один из гибких корней, внимательно осмотрел окрестности вблизи убежища. То, что увидел он в зарослях, заставило его поспешно нырнуть обратно: поверх нарядных елочек, то скрываясь, то вновь появляясь, плыла сероголубоватая пилотка. Вот она замерла на месте, как бы прислушиваясь.
— Немец! — шепнул Николай. — Чудной какой-то. Если из облавы, то облава так не ходит. Облава всегда цепью частой двигается. А этот вроде один. Захватим? Выясним у него все. А?
— Давай, — кивнул Токарев.
— Держи автомат! — Николай протянул ему оружие. — Следи в оба. Если что — выручай.
Он выполз из ямы и спрятался в кустах близ тропы. Пропустив немца чуть вперед, поднялся во весь рост, бросился на него сзади и, зажав ему рот ладонью, ловко подмял под себя.
С ближнего дерева вспорхнула стая пичужек и, отчаянно работая крыльями, устремилась через волнистое море осоки к синеющей вдали полосе леса. Немец винтом вывернулся из-под Николая. Но старший сержант вновь словно клещами сжал его плечи и…
— Ты что, не узнаешь? — вдруг по-русски произнес немец. — Протри глаза.
Этот голос заставил Полянского разжать руки: он был ошеломлен. Перед ним возникло живое, подвижное лицо, с глубокими складками вокруг рта, упрямый подбородок, седой завиток над крутой бровью и золотые озорные глаза… “Кто? Кто это?.. Неужели?” А немец сидел на земле, выплевывая траву, набившуюся в рот во время борьбы. “Немец, нет — какой к черту немец! — свой до последней морщинки на лице человек”
Николай сначала рассмеялся, а потом заплакал.
— Демьян! Демка! Ты, Демка? Демка, ты? — повторял он на все лады. Потом вновь бросился на “немца”, стиснул его в могучих объятиях, как маленького, поднял на руки. — А я — то думал… Живой! Настоящий!
Демьян Федотов, — а это был он, — тоже расчувствовался. Сердце у него колотилось неистово. К горлу подкатился горячий ком. И не проглотишь его. Как выброшенная на берег рыба, Демьян хватал ртом воздух. Так и не сказав ни слова, он несколько раз подряд крепко расцеловал бледное, небритое лицо друга, с запавшими, но непоблекшими, цвета байкальской волны, глазами.
Подошел Токарев. Демьян, высвободившись из рук Николая, обнял
Чуть в стороне от полянки, в густолесье, дрозд вдруг опять подал фальшивый голос. Демьян просвистел в ответ.
— Узнаешь? — спросил он.
— Наш позывной, — ответил Николай.
Из густолесья, придерживая нацеленный автомат, показался второй “немец”.
— Гришанов, — отрекомендовал Демьян. — Мой помощник во всем героическом облике. Прошу любить и жаловать!
— Крепкий парень. Только научить его надо по-настоящему сигналы подавать. Если дрозд, то без фальши.
— Научится, — вступился за помощника Демьян. — Что ж, присядем перед трудной дорогой. Гришанов, из мошны печи — все на стол мечи.
— Чего же ты, Дема? — лукаво спросил Николай. — Помощник в кустах отсиживается, а ты разгуливаешь? А вдруг не я, а настоящий немец на тебя бы навалился. Как?
— Предусмотрено, Коля, — в тон ему ответил Демьян. — Мы ведь все высмотрели сначала.
— Ну, тогда… — Николай развел руками.
Полянский и Токарев были голодны, а сало и хлеб оказались на редкость вкусными. Но за едой Николай успел рассказать другу о всех мытарствах, перенесенных им после разлуки. От него Демьян узнал о второй схватке под Ключами, о пересыльном пункте в Городище, где погиб старый солдат Коробов, ободривший Николая, вовремя припомнив мудрую Демьянову байку про Емелю-мужика, о том, что Полянский долгое время числился Демьяном Федотовым в лагере смерти под Пинском, из которого едва вырвался, о гибели Сальского, о случайной встрече с летчиком Токаревым.
— Мое имя и фамилию носи на здоровье, если хочешь, — великодушно разрешил Демьян. — Знаю, Коля, что чести своей и моей ты никогда не замараешь. А как бежали из-под расстрела, не рассказывай, собственными глазами видел. Ловкачи! Я даже позавидовал. Думаю, смелые люди, настоящие. Даже смертный приговор ваш захватил. Вот он.
Токарев взял в руки листок.
— Тут по-немецки написано, — сказал Демьян.
— Вижу. Между прочим, это не наш смертный приговор, — заговорил Токарев, ознакомившись с содержанием бумаги, — а приказ о поддержке специального карательного отряда, который прибудет сюда на следующей неделе.
— Но-о-о!
— Вот тебе и “но”.
— Время есть, — успокоился Демьян. — Подготовимся честь честью. — И к Николаю: — А ребята, наши разведчики, как поживают? Как лейтенант живет-может?
— Киреев? Нет Киреева.
— В другую дивизию перевели?
— Убили!
— Ну-у-у? В разведке, что ли?
— В овраге у медсанбата кинжалом в спину. В тот день, когда он группу из Ключей привел. И не жалей ты его, Демьян! Сволочью оказался, шпионом.
— Что-о-о? Полегче выражайся. Лейтенант — не такой человек, — голос Демьяна был тверд. — Я это знаю.