Королевский гамбит

Шустов Владимир Николаевич

— Сурьезная причина. Не с моим ли перебежчиком беседует? Будешь? — солдат опять протянул Николаю кисет.

— С детства не приучен. Не курю. А ты частишь. Не вредно ли?

— Кому как. Для меня махорка — и еда, и тепло, и собеседник, лучше не придумаешь… Значит, и не нюхаешь зелья. Не из староверов случаем?

— Нет.

— А я еще в гражданскую к нему приохотился. Так на чем мы остановку сделали? На перебежчике? Он по-нашему бо-о-ойко балакает. Сказывает, что с шестнадцатого года из плену наш язык в Германию привез. Всю дорогу немец-то теперешнюю ихнюю жизнь расписывал. Не сладкая. Фюрера поносил, будто пьяный кучер норовистую клячу. “До

точки, — говорит, — довели они, паскудники, фатерланд…” Рассказывал еще про Геринга. Жиру, говорит, в нем фунтов триста… Когда на фронт Восточный… как их там… тотальников, что ли, выпроваживали, он перед ними будто, выступил и успокоил, что, слышь, неважно, где немецкий солдат будет убит, важно, чтобы долг он выполнил. Мягко боров стелет. Вояки-то речей сладких не принимают. Нет у них в жизни курса твердого. А без твердости в жизни завсегда хреновина получается.

При такой, как у теперешних герингов, ситуации и с мякиной в голове сообразить можно, к чему дело-то клонится. Лупят их под Ленинградом, и у нас под Курском… Солдаты-то, хошь не хошь, мараковать начинают. Фюрер, слышь, все на зиму кивал. Что-де морозы, что-де великогерманцы в тепле воевать привыкли. Солнышко пригреет — организуем блицкриковскую победу. Конешно, один крик и получился. На Волге-матушке, а потом по всему фронту — с севера до южных мест — дали им такого чесу, до сих пор бока ноют.

— Понимать, говоришь, немцы стали? Раскусили?

— Гитлера-то? Уясняют. Меж собой солдаты-то говорят: “Кто пойдет за фюрером, тот не только ничего не выиграет, но и потеряет то, что у него есть”.

— Башковитый перебежчик, — нетерпеливо посматривая на крыльцо, заметил Николай. — Он многое разъяснить может. Прав ты. Хорошо бы к микрофону его поставить.

— Это уж точно, — согласился Коробов и, придвинувшись поближе к Николаю, зашептал доверительно: — Слышь, землячок, знают фашисты про наступление, которое мы вроде задумали вскорости на Ключи предпринять. И откуда они такие точности добывают? Мы еще и пальцем не повели, а они уже контрудар готовят…

Жаркий шепот бородача словно подхлестнул Николая. Перед глазами отчетливо возникли последние строки письма Демьяна. “Верить ли?” Захваченный внезапно пришедшим на ум открытием, он вскочил и сказал:

— Извини, землячок, тороплюсь!

Ординарец Соколова опять было попытался преградить ему путь, но от легкого толчка отлетел к стене, поднялся, потер ладонью ушибленное плечо, отряхнул с гимнастерки следы известки и сказал зло:

— Сатана!

Но “сатана” уже скрылся за дверью.

В комнате с побеленным потолком и чистым земляным полом было прохладно и совсем не накурено. За столом у окна сидел пожилой полковник. Он оторвался от бумаг и, сердито нахмурясь, взглянул из-под крылатых седых бровей на сержанта. Николай вскинул руку к пилотке и замер в нерешительности.

— Почему без стука? Что же вы молчите? Уж если самовольно пожаловали, докладывайте по какому делу. И после всего прочего, если сами не можете держать в руках бритвы, рекомендую обратиться к дивизионному парикмахеру, а не ходить с такой щетиной.

— Павел Федорович, — вмешался Соколов. — Я ему посоветовал не бриться по тактическим соображениям. Дело Киреева…

— Говорите, сержант.

— Есть, товарищ полковник! — окая, проговорил Николай. — Можно обратиться к товарищу майору?

— Пожалуйста.

— Товарищ майор, я о лейтенанте Кирееве! Хочу высказать некоторые, по-моему, важные соображения, — и он обстоятельно изложил свои предположения

о тех действиях, которые мог совершать бывший командир взвода под видом разведки. — И Демьян Федотов, уходя в последний поиск, об этом писал… А вот за что и кто убил лейтенанта Киреева? Кинжал мой, это известно. Но я его в гитлеровце оставил, когда от погони отбивался!

Полковник, который тоже внимательно слушал Полянского, улыбнулся, поднялся со стула и приблизился вплотную к разведчику.

— Глаз точный и наблюдательный. А вот выводы. С ними, старший сержант, надо повременить, — он посмотрел на Соколова. — Работник будет подходящий, майор, я согласен. Только дисциплинка, дисциплинка… Горячку пороть не следует. Вам неясно, кто убил Киреева? Как раз мы об этом и говорили перед вашим приходом. Что ж, теперь, пожалуй, и вас в это посвятить можно. Садитесь, старший сержант, будем думать вместе. Повторяю, ваши подозрения преждевременны. В дивизии орудует или орудовал враг, имеющий доступ к секретным документам. Но кто он? Вот этого-то мы сказать пока не можем. К великому сожалению, не можем. Предположим на миг, что это был Киреев. Тогда кто и за что убрал его с пути? Значит, кроме Киреева, есть еще кто-то. И он, этот кто-то, разгуливает сейчас на свободе. Задача трудная, со многими неизвестными. Сплошные иксы, игреки и зеты. Что же касается перебежчика, то нам уже все о нем известно. Капитан Мигунов прислал подробный протокол допроса. Помните, старший сержант, любая разведка не терпит горячности. Тем более такая разведка, как наша. Привыкайте к сдержанности, — полковник вскинул на Николая испытующий взгляд. — Перебежчик упомянул дважды о записи какой-то шахматной партии, доставленной в Ключи несколько дней тому назад.

В дверь решительно постучали, и почти сразу же через порог, чуть пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, шагнул адъютант командира дивизии.

— Генерал приглашает полковника Силина. И вас, товарищ майор, тоже.

Собрав бумаги, офицеры тотчас отправились к командиру дивизии.

Николай — майор попросил его никуда не отлучаться — вышел на крыльцо. На бревнах, у сарая, сидел в одиночестве его “адъютант”: Коробов не дождался.

На улице, за забором, слышался плеск воды и довольное покрякивание, прерываемое добродушной перебранкой:

— Куда льешь, идол?

— На спину.

— Не на спину, а в штаны. Держи бадью повыше.

— А ты не покрикивай, штаны высохнут.

— Так сапоги ж на мне! Лей по-людски!

По голосам Николай узнал Рыбакова и Нишкомаева. Раздетые до пояса, они с наслаждением принимали у колодца холодный душ. Худощавый невысокий Вакула, с трудом приподняв до плеч тяжелую деревянную, окованную обручами, трехведерную бадью, щедро поливал пунцовую спину Виктора Рыбакова. Прозрачная и даже на вид ледяная вода тугой струей падала тому на спину, рассеивала радужные брызги, стремительно скатывалась к голове и, омывая крепкую шею, стекала в траву.

— Ой-ой! Ты чего же, идол! — это был вопль: Нишкомаев увидел над забором лицо Николая и опрокинул Рыбакову на спину все содержимое бадьи. — Как же я теперь… Полные сапоги…

— Выльешь!

— Николай?! — Рыбаков лег на спину и задрал ноги. Из сапог на волосатую грудь хлынула вода. — Ведра три ахнул недотепа, — ругнул он Вакулу. — А тебя, Николай, Луценко ищет. — Назначение старшина сегодня получил. Взводом командовать будет. По инстанциям пошел за тебя воевать. Добьется.

— Луценко? Это хорошо! — обрадовался Николай. — Может, опять будем вместе.