Королева
Шрифт:
— Мы?! — воскликнула Мария, буквально захлебываясь от негодования. — Ты, сестра, никогда не понесешь королевского бремени, ибо я рожу сына и наследника — как говорил нашотец!
— Дай бог, ваше величество, и я сердечно благодарна за вашу неизменную доброту ко мне.
Королева медленно кивнула, но сердце Елизаветы заколотилось в груди, точно конские копыта. Сделав очередной неверный шаг, она запаниковала, но быстро справилась с собой. Королеву
Но единственный настоящий — и при необходимости тайный — придворный советник Елизаветы, молодой секретарь Уильям Сесил, всегда повторял: «Если сомневаетесь, ничего не делайте и ничего не говорите». Поэтому, напустив на себя благодушный вид, Елизавета сидела неподвижно как статуя. В гнетущей тишине Мария нагнулась над столом, чтобы выбрать пирожное. В другой маленькой грубоватой руке, так непохожей на точеные, изящные ручки Елизаветы, королева сжимала тяжелое золотое распятие, качнувшееся на усыпанной драгоценностями цепочке. Чтобы выиграть еще немного времени, Елизавета взяла пирожное, на вид такое же, как у Марии. Оно сочилось густым красным сиропом.
— Итак, — с тяжелым вздохом пробормотала Мария, — после моей коронации ты заявляешь на людях, что поддерживаешь меня, но за несколько недель, которые прошли с тех пор, ни разу не согласилась послушать мессу со мной наедине.
Елизавета замерла, не донеся пирожное до рта. Вот они, смертоносные лезвия, снова выстилают ей путь, словно она какой-нибудь маг из далекой Аравии, умеющий ходить по острым предметам.
— Ваше величество, вы сами говорили, что должно прислушиваться к совести, и я всего лишь следую вашему примеру…
— Но моя совесть послушна истинной вере. — Так и не съев пирожное, Мария уронила его на стол и вновь схватилась за кубок. — Ешь, сестра, ешь, — велела она, пренебрежительно махнув рукой. — Не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя проглотить. Мы будем больше чем сестрами; мы будем вечными союзницами в служении святой Церкви и выполнении наших насущных…
Откусив кусочек пирожного, Елизавета почувствовала горечь. И твердую вишневую косточку. Она попыталась прожевать и глотнуть, но подавилась и сплюнула в надушенный лавандой платок. Цветочный запах заставил ее громко чихнуть.
— Горькое, — пробормотала Елизавета, шмыгая носом. — А внутри косточка, я не смогла…
Она вскочила, когда рука Марии пронеслась над столом, смешав кубки и блюда. Пирожные покатились по скатерти и раскрошились; кувшин опрокинулся, извергнув столб темно-красного вина и забрызгав Елизавете платье.
— Обманные маневры и неповиновение, спрятанное под любезным выражением лица, — вот во что ты всегда играешь, — прогремел низкий голос королевы, — ибо это у тебя в крови!
— Я… простите, ваше величество, просто у пирожного был вкус…
— Отравы?
Королева подошла к окну, чтобы послеполуденное солнце золотило косыми лучами ее коренастую фигуру, но скрывало черты лица.
— Разумеется, нет, и…
— Королева-католичка в собственных покоях пытается отравить единокровную сестру-протестантку, Елизавету Английскую, любимицу народа. Вот что скажешь завтра ты и твои коварные сторонники?
— У меня нет сторонников, меня могут поддерживать, лишь следуя примеру вашей благосклонности.
— Довольно лгать. Право же, было бы справедливо, если бы тебя в самом деле кто-то отравил, но не я — только не я. — Королева шагала взад-вперед, ее юбки шуршали, а распятие цеплялось за драгоценные камни, которыми был расшит лиф. — Я желаю только добра тебе и твоей бессмертной душе, сестра.
— Но я ни словом не обмолвилась о яде, — прошептала Елизавета, лихорадочно сопоставляя факты. Она не проглотила ни крошки, но по-прежнему чувствовала во рту горький вкус пирожного. Нет, это нельзя объяснить тем, что кто-то из кондитеров забыл подсластить угощение. Елизавета вытерла губы тыльной стороной ладони. — Я вовсе не намеревалась…
— Я знаю, знаю, что эта женщинаотравила мою добродетельную матушку, — сказала королева. И подступила ближе. Елизавета двумя руками вцепилась в спинку резного дубового кресла. — В Кимболтонском замке, где она и умерла. Яд, это был яд.
Елизавета знала, что «этой женщиной» всегда называли ее родную мать, Анну Болейн, которая много лет назад вытеснила из сердца короля родительницу Марии.
— Нет, — быстро возразила Елизавета, — это не может быть правдой. Ваша мать была тогда больна и…
— Говорю тебе, это сущая правда, и ты не смеешь мне перечить. Королева Екатерина писала мне об этом, а годы спустя я услышала это из уст преданной ей леди де Салинас, которая была с ней до конца. Твоя мать — блудница Болейн — околдовала нашего отца, чтобы он прогнал свою супругу Екатерину, а потом отравила ее в изгнании. Королева писала мне, что до смерти напугана. Те немногие фрейлины, которые с ней оставались, вынуждены были жарить мясо в камине ее спальни, чтобы защитить ее от яда, но эта ведьма все равно…
— Ложь! — вскричала Елизавета и тут же, широко открыв глаза, зажала рот ладонями. Она знала, что должна держать язык за зубами или просто уйти, но ее руки помимо ее воли сжались в кулаки и взлетели к поясу. Она так сильно замотала рыжей головой, что застучали жемчужины на ее уборе. — Нет, ваше величество, этого не может быть, — более сдержанно проговорила Елизавета. — Я не поручусь, что…
— Убирайся вон. Вон! Мне невыносимо твое присутствие. Я думала, мы сможем быть сестрами, союзницами, подругами. Но между нами слишком много кровной вражды, и заметь, что не я все это затеяла.