Королева Юга

Перес-Реверте Артуро

— Когда ты вернешься?

— Не знаю. Самое большее через неделю.

Тереса снова кивнула, как будто неделя — самый подходящий срок. Она кивнула бы точно так же, если б он сказал «через день» или «через месяц».

— Наступает новолуние, — обронил он.

Может, поэтому я и сижу тут с тобой, подумала она.

Наступает новолуние, и для тебя наступает работа, а для меня — повторение того, что уже было. Я словно обречена на это. Вопрос в том, хочу я или не хочу этого повторения. Устраивает оно меня или нет.

— Не

изменяй мне, — попросил он. Или его улыбка.

Тереса взглянула на него, словно возвращаясь издалека. Из такого далека, что ей пришлось сделать усилие, чтобы понять, о чем он говорит. А поняв, ответила:

— Постараюсь.

— Тереса…

— Что?

— Не надо бы тебе здесь оставаться.

Он смотрел на нее прямо, глаза в глаза, почти преданно. Все они смотрят глаза в глаза, почти преданно.

Даже когда врут или обещают то, чего не выполнят никогда, пусть даже сами не зная, что будет именно так.

— Да ладно. Мы уже говорили об этом.

Раскрыв сумочку, она достала пачку сигарет и зажигалку. Сигареты назывались «Бисонте». Крепкие, без фильтра. «Фароса» в Мелилье не было, и она привыкла к этим — в общем-то, случайно. Она закурила, а Сантьяго продолжал смотреть на нее все с тем же выражением.

— Не нравится мне твоя работа, — наконец произнес он.

— Зато я от твоей просто в восторге.

Это прозвучало упреком — каким, собственно, и было. Слишком многое заключали в себе эти семь слов.

Сантьяго отвел глаза.

— Я имел в виду, тебе не нужен этот мавр.

— Зато тебе ой как нужны другие мавры… И я тоже нужна.

Она невольно вспомнила полковника Абделькадера Чаиба. Ему недавно исполнилось пятьдесят, и он был неплохим человеком. Правда, честолюбивый и эгоистичный, как всякий мужчина, но разумный, как всякий мужчина, которого бог не обделил умом. А еще он мог, когда хотел, быть воспитанным и любезным. С Тересой он обходился учтиво, никогда не требуя больше того, что она намеревалась ему дать, и не считая ее тем, чем она не являлась. В деле был аккуратен, с уважением относился к декору. И к ней самой — до известной степени.

— Этого больше не будет.

— Ну, конечно.

— Клянусь тебе. Я много думал об этом. Больше никогда.

Сантьяго продолжал хмуриться, и она полуобернулась. Через площадь, на углу где помещался «Огар дель Пескадор», с бутылочкой пива в руке сидел Дрис Ларби, глядя на улицу. А может, наблюдая за ними. Он поднял бутылку, как бы приветствуя их, и Тереса слегка кивнула в ответ.

— Дрис хороший человек. — Она вновь повернулась к Сантьяго. — Он уважает меня и платит мне.

— Он проклятый мавр и сутенер.

— А я проклятая индейская шлюха.

Он ничего не ответил, и она, рассердившись, молча курила, прислушиваясь к шуму моря за стеной. Сантьяго рассеянно перекладывал на пластиковой тарелке металлические шампуры. Руки у него

были жесткие, сильные и смуглые — так хорошо знакомые ей. На запястье — все те же водонепроницаемые часы, дешевые и надежные; ни браслетов, ни колец. Солнце, отражаясь от беленых стен, окружавших площадь, золотило волоски над татуировкой и делало светлее его глаза.

— Ты можешь поехать со мной, — проговорил он наконец. — В Альхесирасе хорошо… Мы бы виделись каждый день. Вдали от всего этого.

— Я не знаю, хочу ли я видеть тебя каждый день.

— Странная ты. Очень странная. Я и не знал, что вы, мексиканки, такие.

— Я не знаю, какие мексиканки. Я знаю, какая я. — Она мгновение подумала. — Иногда мне кажется, что знаю.

Она бросила окурок и придавила его подошвой.

Потом обернулась посмотреть, не ушел ли Дрис Ларби.

Его уже не было. Тереса встала и сказала, что ей хочется прогуляться. Сантьяго, все еще сидя и нашаривая деньги в заднем кармане брюк, продолжал смотреть на нее, но уже с иным выражением. С улыбкой. Он всегда знал, как нужно улыбнуться, чтобы разогнать для нее все черные тучи. Чтобы она сделала что-нибудь. Например, пообщалась с Абделькадером Чаибом.

— Черт возьми, Тереса.

— Что?

— Иногда ты похожа на девчонку, и мне это нравится. — Поднявшись, он положил на столик несколько монет. — То есть, когда я вижу, как ты идешь, и все такое. Ты идешь, а попка у тебя так и танцует, потом поворачиваешься… так бы и съел тебя всю, как свежий персик… И грудь у тебя…

— Что — грудь у меня?

Сантьяго склонил голову набок, ища подходящее определение.

— Красивая, — серьезно закончил он. — Самая красивая во всей Мелилье.

— Ничего себе… Это что — испанский комплимент?

— Ну… не знаю. — Он подождал, пока она не отсмеялась. — Просто мне это пришло в голову.

— Только это? Больше ничего?

— Нет. Мне нравится, как ты разговариваешь. Или молчишь. Мне от этого становится… не знаю… что-то во мне происходит… какие-то чувства. Разные. И нежность тоже — наверное, это самое подходящее слово.

— Вот и хорошо. Мне приятно, если ты иногда забываешь о моей груди и становишься нежным.

— А мне и не надо ни о чем забывать. Твоя грудь и моя нежность — одно с другим вполне вяжется.

Она сбросила туфли, и они пошли по грязному песку, а потом среди камней, по кромке воды, под золотисто-рыжими стенами крепости, из бойниц которой торчали ржавые пушки. Вдали вырисовывался голубоватый силуэт мыса Трес-Форкас. На ноги им брызгала пена. Сантьяго шагал, засунув руки в карманы, временами останавливаясь и проверяя, не поскользнется ли Тереса на влажных камнях, покрытых зеленым мхом.

— А иногда, — сказал он вдруг, словно и не переставал об этом думать, — я смотрю на тебя, и вдруг ты выглядишь гораздо старше… Как сегодня утром.