Королева викингов
Шрифт:
— Это показалось тебе спьяну, — сказала Гуннхильд. — Я знаю тебя, сын.
— Все равно, ей была оказана высокая честь! Спать с королем! Да и ее мужу тоже, Он должен был понять это, но не понял — тупой зазнавшийся хам. Когда я уезжал, то дал ей золотое кольцо, достойное скальда.
— А ты ничего не слышал? — спросил Харальд. — Я уже знаю. — Он поглядел на королеву, от которой услышал этот рассказ. (Он не стал спрашивать мать, откуда той стало все известно.) — Как только ты уехал, она пошла к трясине, бросила туда кольцо и прокляла тебя.
Сигурд
— Что, я должен бояться ведьмы-язычницы?
— Нет. И я вовсе не считаю ее ведьмой. То, что ты устроил, мой дорогой брат, вполне может послужить поводом для бунта. А ярл Хокон не преминет подкинуть дров в огонь!
Сигурд издал нечленораздельное рычанье.
— Лучше всего будет, если вы оба заткнете свои рты, — резко сказала Гуннхильд. Братья сразу умолкли. — Волк и ворон вместе могут удержать медведя в его берлоге, но, если они накинутся друг на друга, он сожрет их вместе с костями.
Сигурд сел в кресло; его губы подергивались. Харальд покачал головой, прищелкнул языком и медленно проговорил:
— Да, что сделано, то сделано. Мы должны встретиться с этими людьми и успокоить их, да еще и внушить им, что поступаем так не из слабости. Нужно, чтобы нашим спинам ничего не угрожало, когда мы пойдем на север против ярла Хокона.
Сигурд вновь вскочил с места.
— Хорошо сказано, брат! — воскликнул он, протягивая Харальду руку. Гуннхильд быстро перевела разговор на то, как лучше умиротворить оскорбленных бондов.
На следующий день они послали гонцов, призывая бондов собраться на тинг в Вёрс — исконное место собраний. Хотя начался сезон сбора урожая и зелень стала жухнуть, а сумерки с каждым днем наступали все раньше — они должны были прийти. Жать нужно было отнюдь не так много, как того бы хотели земледельцы.
На подворье закипели сборы. Затем Харальд и Сигурд со своими дружинами отправились на лодках по проливам, чтобы оттуда поехать на лошадях в глубь материка. И в поселении воцарилась тишина.
VIII
Зато теперь у Гуннхильд появилось время, чтобы познакомиться со священником. Это было бы полезно, поскольку окрестные обитатели высоко ценили его. Даже некрещеные смотрели на него с немалым почтением.
Эльфгар из Уэссекса был высоким худым человеком. Из-под шапки седых волос черным огнем горели глубоко посаженные глаза. Когда Гуннхильд пригласила его к себе, он согласился без видимой неохоты. При королеве находились только две служанки. Чуть пригубив поставленный для него мед, священник заговорил первым:
— Королева, мы слышим о тебе отовсюду. Твоя слава полностью заслуженна. Но — в моих словах нет никакой непочтительности, королева; я молил Небеса, чтобы они послали мне нужные слова, — королева, могу ли я, как служитель нашего Бога и Спасителя Иисуса Христа, посоветовать тебе ради блага королевства и спасения твоей души, чтобы ты выказывала больше благочестия?
Она была почти готова услышать это.
— Мирские заботы всегда оставляли мне очень мало свободного времени, сира
Эльфгар перекрестился.
— Бог милосерден. Я слышал, что он каялся перед смертью. Я ежедневно молюсь за то, чтобы это было истиной и чтобы он не горел в вечном огне, но очистился от своих грехов и обрел спасение.
Он подался вперед. Да, он бесстрашен, подумала Гуннхильд.
— Королева, я не говорю ни слова против сыновей короля Эйрика. Они не отрекались от Христа. То, что они делают в миру, — лежит вне моего скромного разумения. Самое большее, чего я могу жаждать, это доброта к моей пастве. — Его голос дрогнул. — Но, королева, они посещают мессу, когда имеют такую возможность. Пусть это бывает редко — у всех людей есть работа, и у королей тоже. Ты же, королева, — я слышал о тебе такое, что, конечно, не может быть правдой… Не может быть. И все же — как часто ты, королева, посещаешь церковную службу?
— Когда у меня появляется возможность для этого, — ответила Гуннхильд, чуть заметно пожав плечами.
— Я хотел бы надеяться… Королева, только ради твоего блага могу ли я спросить, когда ты в последний раз причащалась Святых даров? Ибо, как я уже сказал, мне доводилось слышать отвратительные сплетни. Правда должна помочь пресечь их.
Что ж, до этого должно было дойти, рано или поздно.
— Правда, — сказала Гуннхильд все так же спокойно, — заключается в том, что король, чтобы сохранить свою королевскую власть, должен иногда совершать такие поступки, которые — да простятся эти слова мирянке, — я думаю, Христос никогда не сделал бы. То же самое относится и к матери королей.
— Твои сыновья ходят к исповеди, королева. Они творят молитву Деве Марии и «Отче наш» и получают отпущение грехов.
Как правило, они так и поступают, думала Гуннхильд. И что же это означает? Убийство ради достижения какой-нибудь цели было для них законным деянием; так было в отношениях и между язычниками, и между христианами — так какая же на самом деле между ними была разница?
— Возможно, дело еще и в том, что я, слабая женщина, слишком страшусь, — сказала она. — К тому же как могу я сказать тебе, что оставила позади все те грехи, которые, возможно, совершила, когда я твердо знаю, что буду вынуждена совершить их снова?
— Я не могу поверить, что они слишком серьезны, королева. — При этих словах священник вздрогнул. — Этого не должно быть.
— Я не говорила, что это так, сира Эльфгар. Я лишь сказала, что лучше подожду, пока эти события не завершатся. Тогда я смогу обратиться к Богу с мольбой о примирении.
Священник набрал в грудь воздуха.
— Моя госпожа, моя госпожа, умоляю тебя. Ты идешь на страшный риск. Сколько главных церковных праздников ты уже пропустила?
Гуннхильд добавила в голос холода: