Королева викингов
Шрифт:
— Королева очень добра, — сказал он. — Ее коронованные сыновья вряд ли могли бы принять меня лучше.
— И, думаю, пока еще не смогут, — ответила она голосом, напоминавшим мурлыканье кошки.
Некоторое время оба, впрочем, сохраняли настороженность — женщина, хранившая нестареющую красоту в девической стройности, больших серовато-зеленых глазах и чертах лица, и горбоносый молодой человек, короткая черная борода которого не прикрывала подвижный рот.
— Что ж, и это верно, — заметил Хокон почти также непринужденно, как и она, — кровь была пролита… Но,
— Их братья — мои сыновья и мои братья — тоже гибли. Но теперь, я надеюсь, между нами установится прочный мир. — Гуннхильд улыбнулась так же, как и Хокон ей. — И я надеюсь, что ты тоже надеешься на это.
Он рассмеялся.
— Несомненно, те, кто рассказывал мне, что ты, королева, обладаешь несравненным умом, были правы. — Он сделал небольшой глоток из своего кубка и продолжал совершенно по-дружески: — Мне пришла в голову мысль, что, возможно, ты имеешь некоторое отношение к тому, что король Харальд случайно был вынужден отлучиться.
— Я уже сказала тебе вчера: это такое дело, с которым он счел нужным разобраться как можно скорее, чтобы не возникла семейная вражда и не погибло слишком много хороших людей. И он только-только узнал обо всем этом.
— Гм. Я, конечно, далек от того, чтобы усомниться в твоих словах, королева, или его. Ссоры вспыхивают постоянно, и, конечно, самое разумное не дать им дойти до большой крови, как это часто бывает в Исландии. А насколько быстро нужно разбираться с ними — это, несомненно, вопрос здравого смысла. — Хокон встретился с пристальным взглядом Гуннхильд и вскинул брови. — Но даже в этом случае, королева, я не могу отрешиться от мысли, что ты немного повлияла на здравый смысл короля.
Гуннхильд рассмеялась, Хокон также.
— Я полагаю, что мы начинаем понимать друг друга, — сказала она, — и можем говорить свободно и прямо.
Ярл кивнул.
— Вместо того, чтобы ходить вокруг да около, в результате чего или король, или я, или мы оба можем забрести в такой угол, куда никто из нас не собирался заходить, но откуда при всем желании невозможно найти выхода.
Да, он действительно настолько проницателен, как о нем говорили, а может быть, и еще проницательнее, думала Гуннхильд.
— Я не могу возразить на это: да, мои сыновья жесткие люди. — Она сама знала, что надо было сказать: надменные, непреклонные. — Я не могу говорить за них. Но я могу выслушать тебя, постараться взглянуть на вещи твоими глазами и попытаться выбрать тот выход из положения, который покажется наилучшим — навык, которым должна обладать каждая женщина. — Его брови снова приподнялись, хотя губы остались неподвижными. — Позже я смогу сообщить им, о чем мы с тобой беседовали, и дать советы, которые могут потребоваться.
— Будем надеяться, что короли прислушаются к ним, — заметил Хокон.
Собеседники обменялись быстрыми усмешками.
Они не стали обсуждать самые важные вопросы, такие, как лов рыбы и охота на морского зверя вокруг Лофотенских островов, сбор и распределение дани с финнов или предоставление помощи и защиты людям, которых король или ярл — но не оба —
— Годы, проведенные в Англии и Дании, позволили тебе много узнать, не так ли? — сказал Хокон где-то посреди беседы. — Я иногда почти жалею, что на мою долю не выпало чего-нибудь в этом же роде — хотя бы на некоторое время!
— Я слышала, что ты и сам часто бывал за морями, — ответила Гуннхильд.
— О да и встречался с самыми разными людьми, от королей до рыбачек. — И их дочерей, подумала Гуннхильд. Каждый раз, когда служанка подходила, чтобы наполнить кубки, Хокон успевал окинуть ее взглядом с ног до головы. — Но мне никогда не приходилось, подобно тебе, жить среди людей, поклоняющихся Христу. Я никогда не имел продолжительной беседы с кем-либо, умудренным в христианских знаниях. Книга… — Он вздохнул. Возможно, искренне. — От меня скрыты такие чудеса. Знания о мире от одного до другого предела и от наших дней до начала времен… Тебе посчастливилось иметь дело с епископами. — Его голос стал еще мягче. — Ты была в дружбе с тем священником, который был так дорог моему тезке королю Хокону.
Этими словами он ударил ее, как кулаком: сколько же он знал или предполагал? В его глазах, имевших почти такой же изменчивый цвет, как и ее, казалось, играла злая радость.
— Сира Брайтнот покинул Норвегию потому, что король Хокон отвратился от Христа, — кротко сказала она. — И все же он всегда хорошо отзывался и о твоем отце. К нему все относились с любовью. Лишь злая воля норн посеяла раздор между нами.
— Гуннхильд, — отозвался Хокон, как будто совершенно спокойно, — давай не будем считаться, кто в прежние годы был прав, а кто виноват; пока что не будем, а если повезет, то не станем и вообще. Разве мы не можем сегодня продолжать тот самый непринужденный разговор, с которого начали?
— С удовольствием. — Она сказала это искренне.
Тем вечером она приказала Эдмунду проследить за тем, чтобы у Хокона на ложе каждую ночь была охочая молодая девка, знающая притом, как ублажить мужчину. Она отгоняла от себя любые коварные мысли.
Дни шли за днями, и разговоры королевы и ярла затрагивали все новые и новые темы. Хокон хотел знать все, что она могла бы сообщить ему о христианских странах и христианском учении. Когда же она спросила, почему он при всем своем интересе так яростно ожесточен против Христа, Хокон ответил угрюмо:
— Я видел, моя госпожа, что несет с собой его церковь. Ты тоже это видела. Но мы смотрим на это очень по-разному.
Гуннхильд вовсе не считала, что он серьезно заботится об исконных правах свободных людей. Дело было просто-напросто в том, что в этих правах и в старых богах содержались истоки его мощи. Но помимо этого, думала она, для Хокона эти боги значили столько же, сколько — она могла лишь желать этого — могли бы значить для нее самое ее боги, если бы только она знала, что это были за боги.