Королева Тирлинга

Йохансен Эрика

Булава проник в это слабое сердце Тирлинга, подвластное лишь ему, и нашёл Пэна Элкотта, который достаточно хорошо владел мечом, чтобы стать членом Кейдена, но в итоге выбрал службу в Стражи Королевы за половину жалованья. Томас сам несколько раз пытался завербовать Элкотта и других королевских стражников, но они не хотели присоединяться к нему по причине, остававшейся для него неясной до коронации девчонки. Она совсем была на него не похожа: если на то пошло, она в корне отличалась и от Элиссы.

«Истинное дитя своего отца», - с горечью подумал он.

Им приходилось трижды организовывать аборты Элиссы (по крайней мере, ему

было известно о трёх). Она так же рассеянно относилась к принятию своего проклятого снадобья, как и ко всему остальному. Но Томасу не удалось убедить её сделать последний аборт, который был наиболее ему необходим. В те годы она пугалась доктора, принимая его за наёмного убийцу. Даже Томасу пришлось признать, что во время операции было легче всего убить её, но от этого его злоба только усиливалась. Как это было похоже на Элиссу: не раздумывая, прервать три беременности, но затем, по каким-то бредовым причинам, решить выносить именно это дитя, которое лишь всё усложнит. Пайн вчера сказал ему, что девчонка уже заселилась в Королевское Крыло, окружив себя своими стражниками и заперев большие двери. Так что теперь у Томаса не оставалось никакой надежды на то, чтобы занять покои Королевы.

При этом всё могло быть ещё хуже. Его собственные помещения были достаточно удобными и просторными, чтобы в них могли проживать все его женщины, личная стража и несколько камердинеров. Тут было скучновато, когда Томас только въехал, но затем он украсил стены картинами своего любимого художника Пауэлла, а Пайн без особых проблем раздобыл густую золотую краску, благодаря которой здесь всё выглядело по-королевски.

Добившись покровительства со стороны Красной Королевы, Томас начал получать от неё более изысканные и дорогие подарки, теперь разбросанные по всем помещениям: статую обнажённой женщины из чистого серебра, тёмно-красные бархатные портьеры и набор золотой посуды, украшенной рубинами. Ему настолько понравился последний подарок, что он каждый вечер требовал подавать себе ужин именно в этой посуде. Время от времени он с неудовольствием осознавал, что Красная Королева просто использует его, как тирское дворянство использует своих надсмотрщиков: Томас был защитным барьером, необходимым посредником между теми, кто обладал всей полнотой власти, и теми, у кого её совсем не было.

Он был тем, кого тирцы ненавидели; Элисса умерла, и остался только он. Если бы тирские бедняки восстали, то они потребовали бы именно его голову, и Красная Королева, несомненно, пожертвовала бы им так же, как тирские дворяне бы, несомненно, обезопасили себя, а надсмотрщиков оставили на растерзание толпе. Это неприятное знание нельзя было игнорировать… но мысль о восстании бедняков была столь же невероятной, сколь и смехотворной. Они были слишком заняты тем, чтобы каждый день добывать себе еду.

Открыв дверь, Томас ослеп от яркого света и затем, прищурившись и с трудом приглядевшись, замер как вкопанный от сцены, представшей перед ним в общей комнате. Первое, что он увидел, была золотая посуда с рубинами, которую не слишком аккуратно в дубовый ящик складывал Крепостной слуга в белой одежде. Крепостной прислуге было запрещено появляться в личных помещениях Регента: они могли стащить всё, что не было прибито гвоздями. Но теперь один из них был здесь и работал, поднимая стопку золотых тарелок за раз и сваливая их в ящик с оглушительным грохотом, заставившим Томаса вздрогнуть.

Ему на глаза попались другие изменения. С восточной стены сняли его красные бархатные портьеры, оставив окна незанавешенными, из которых теперь лился солнечный свет. В дальних углах комнаты,

ранее украшенных его искусно выполненными статуями, теперь ничего не было. Угол на северной стороне был заполнен примерно двадцатью бочонками пива и множеством деревянных ящиков с мортским вином. Другой Крепостной слуга составлял в ряд бутылки виски (некоторые из которых с довольно неплохим напитком Томас купил сам на ежегодном Фестивале виски, проводимом в июле на улицах Нового Лондона). Рядом с бочонками стояла тележка, и было понятно, для чего она нужна: они собирались вывезти все его запасы спиртного.

Сжав полы халата, которые по-прежнему никак не желали сходиться, он набросился на слугу, занимавшегося золотой посудой.

– Ты что, чёрт возьми, делаешь?

Тот указал большим пальцем себе за плечо, избегая взгляда Томаса, у которого упало сердце, как только он увидел Корина, стоявшего за грудой бочонков с пивом и делавшего какие-то записи на бумаге. На нём не было серого плаща, однако это и требовалось. Крепостная прислуга и так выполняла все его распоряжения.

– Эй! Стражник Королевы! – крикнул Томас. Он ещё хотел было прищёлкнуть пальцами, но не осмелился, рискуя в этом случае распахнуть халат. – Что всё это значит?

Корин убрал перо и бумагу.

– Приказ Королевы. Все эти вещи являются собственностью Короны, и сегодня их увезут отсюда.

– Что за собственность Короны? Это моя собственность. Я купил их.

– Тогда вам не следовало держать их здесь. Всё, что находится в Крепости, может быть конфисковано Короной.

– Я не…

Томас обдумал это заявление, ища лазейку, касавшуюся королевской семьи. Он никогда не изучал законы Тирлинга, даже в детстве, когда обязан был это делать, однако управление государством не казалось ему интересным. Но ведь и Элисса тоже их не изучала, хотя и была первенцем. Он помолчал, ища другие аргументы, и тут ему на глаза попалась золотая посуда в ящике.

– А это! Это же подарок!

– Чей подарок?

Томас сжал челюсти. Халат снова грозил распахнуться, и он сгрёб широкую фалду в одну руку, с ужасом осознавая, что на секунду оголил перед Корином свой пухлый белый живот.

– Ваши личные вещи, одежда и обувь, а также любое ваше оружие по-прежнему принадлежат вам, - сказал ему стражник с бесстрастным взглядом голубых глаз, приводившим Томаса в ярость.
– Но Корона больше не будет выделять средства для удовлетворения ваших потребностей.

– А на что мне тогда жить?

– Королева приказала вам покинуть Крепость в течение месяца.

– Что насчёт моих женщин?

На лице Корина осталось деловое выражение, но Томас ощущал исходящие от него, словно жар, волны презрения.

– Ваши женщины вольны делать, что им вздумается. Они могут оставить себе свою одежду, но их драгоценности уже конфискованы. Если кто-нибудь из них захочет уйти с вами, мы не будем препятствовать.

Томас смерил его злобным взглядом, пытаясь придумать способ объяснить, как эти женщины до этого тратили впустую свои жизни, прозябая в столь ужасной бедноте, что и представить себе нельзя было, как они безропотно соглашались на сделку. Ну, кроме Маргариты, которая была особым случаем. Однако из-за слишком сильного солнечного света думалось плохо. Когда он в последний раз открывал эти занавески? Много лет назад, должно быть, очень много. Солнце осветило комнату, сменив её цвет с серого на белый и выставив на всеобщее обозрение так никем и не залатанные трещины, пятна вина и еды на коврах и даже бубнового валета, одинокого лежавшего в углу, словно плот, пущенный по течению в Океане Господнем.