Королева сыска
Шрифт:
— Я хочу увезти вас в «Асторию». А вы куда хотите, чтобы вас увезли?..
«Уазик» встряхивает, и ее бросает вперед.
— Теперь постоим, — раздается чье-то ворчание.
Гюрза раскрывает глаза и видит заляпанные грязью гигантские цифры номера на заднем бампере автофургона. То, что обещала дрема, было куда интересней… И Гюрза снова закрывает глаза. А за спиной пробормотали:
— Одной пятнадцать, другой четвертной, третьей сороковник. Он, оказывается, всю жизнь фантазировал о такой вечеринке, готовил ее, наконец подготовил, а тут мы его мечту-то и обломали на самом взлете…
…«Астория».
Может, потому, что он за ней ухаживает, он ее соблазняет этим вечером, этим рестораном, этим уставленным кулинарными изысками столом-(не съесть и впятером за пять вечеров), соблазняет вином невероятной выдержки и астрономической стоимости, забавными историями и, разумеется, комплиментами. Конечно же, он прекрасный рассказчик. Главное — не торопится, не захлебывается словами, не спешит добираться до финала, то есть рассказывает с удовольствием… Но он умеет и слушать. Слушает внимательно и время от времени легонько кивает.
Она понимает, что идеализирует его. И понимает, что делает это для себя. В этот вечер ей нужен мужской идеал. Он играет, и она играет. А разве любовь не игра взрослых? Они вдвоем среди ресторанной роскоши, среди людей, тоже предпочитающих не спать. Некоторые из них танцуют, и они тоже идут танцевать. Его прикосновение отдается…
…Оно почему-то отдается толчком.
— Да поехали же, твою мать, — прохрипел кто-то слева. Кто это? Ах да, шофер Егорыч.
Автофургон за лобовым стеклом тронулся с места и стал отдаляться.
– ..А экстрасенс дал ей пилюль, подсыпай, говорит, незаметно мужу в стакан, он пить и бросит…
Как хорошо, что можно снова задремать…
Они ехали к ней, кружа по городу. Его «Мерседес» казался этой ночью вполне самодостаточным, казался маленьким мирком, параллельным большому. Большой мир проплывал за окнами гигантскими декорациями к сегодняшней ночной истории. Декорациями, выполненными для того, чтобы подчеркнуть непохожесть этой ночи на другие…
– ..А муж раз увидел, как сыплет, взял за грудки, та и раскололась так, мол, и так, экстрасенс попутал. Но муж, недолго думая, хвать утюг — и по черепушке. Когда протрезвел, поплелся к нам сознаваться в бытовухе…
Откуда доносится не тот голос?
…Гаснут фары «Мерседеса» у ее подъезда. Ступенек на лестничных маршах, кажется, прибавилось.
На вешалке рядом с ее шубой его пальто. Почему-то они идут на кухню. Красное вино льется в фужеры. Он что-то рассказывает, она смеется. Они переходят в комнату. Включается музыка — магнитофон. Он берет из ее руки фужер с вином, ставит на журнальный столик и обнимает ее за плечи.
Он что-то говорит, и она тоже что-то говорит.
А потом он целует ее, и она чувствует теплую волну, захлестывающую ее с головой…
— Подъезжаем! — громко объявляет Егорыч.
Гюрза вздрогнула и открыла глаза. Откуда здесь Егорыч? Ах да подъезжаем. Перед ними вырос унылый строй гаражей. Но еще есть немного времени, чтобы досмотреть, насладиться пленительными видениями.
…Они так и не заснули этой ночью. Любовь, вино, разговоры, курение в постели, поцелуи, ласки — и снова вино и любовь… А потом рассвет за окнами, поглядывание
«Уазик» подкидывает, как безрессорную телегу, и вот за боковым стеклом возникает шлагбаум, преграждающий въезд в гаражный массив.
Все, пора просыпаться.
Зимин повторял про себя наказ майора Юмашевой: «Делай все как всегда, в том же темпе, с теми же шутками, на часы не смотреть, на дверь не оглядываться». Но тянуло смотреть и оглядываться, и оттого напряжение возрастало. Ведь не каждый день своих сдаешь.
Пригнанный «Форд» заводит внутрь уже Зимин. Сначала, как обычно, приехал Тенгиз. Он вошел в мастерскую, громко шарахнул железной дверью. То, что он искрил раздражением, ничего не значило — грузина в последнее время чаще всего видели именно таким.
Зимин и его напарник Степан, по кличке Стопка, курили, сидя на металлическом ящике с инструментом. Тенгиз, проходя мимо, бросил Зимину ключи от его машины. Зимин поймал, потому что приготовился ловить. Бросание ключей — часть ритуала. Ритуалом стало и то, что Тенгиз брал на прикрытие машину Зимина — более того, в день, когда проворачивали дело, своей тачкой не пользовался. Ругаясь по-грузински (высшая степень раздраженности начальника), он ставил ногу, как в стремя, в нагромождение предметов на первой полке стеллажа. Выдернув с третьей полки коробку из-под «Нашей водки», уронив при этом на пол майонезный пузырек, из которого потекла черная пахучая жидкость, Тенгиз поставил ее на пол и сел рядом на корточки. Порывшись в содержимом коробки, он отыскал надорванную пачку «Беломорa». Задымив своим косяком, Тенгиз отправился докуривать его на улицу. Оставил в мастерской травяной запашок анаши.
— Я предпочитаю водочку, — сказал Стопка, когда за Тенгизом закрылась дверь. Зимин слышал это от него в миллионный раз. И не сомневался, что это чистая правда.
Вскоре за стеной послышался нарастающий гул подъезжающего автомобиля, затем хлопанье двери, голоса. Потом в мастерскую опять вошел Тенгиз, свистнул и махнул рукой. Зимин поспешно («Не слишком ли поспешно? Не заметят ли чего?» — посыпались, как гвозди из кармана, сомнения) соскочил с ящика и бросился к выходу. Ему по роли отводилось загонять машины в мастерскую. Угонщик к этому времени, сделав дело, исчезал. Нежелание светиться перед лишними людьми, инстинкт самосохранения — Зимин был в этом уверен — именно угонялы. Тенгиз чрезмерной тягой к конспирации не страдал, скорее наоборот.
«Не обманет ли эта Газель? — выскочил, как чертик из табакерки, не вполне осознанный страх, охвативший Зимина, когда он садился за руль угнанного „Форда“. Однако он успел отметить, что тачка новая, почти без пробега и еще не вполне „обжитая“. — Обманет — не обманет, какая разница? Не хрен было ломаться, как малолетке. Ввязался, увяз, чего теперь…»
И тем не менее что-то сладостно-щемящее бродило в нем, похожее на ощущение перед спуском с высокой горы. И страшно, и тянет, и знаешь, что съезжать придется, а внизу, может, лучше будет…