Королева Ортруда
Шрифт:
Филиппе Меччио сидел в кабинете один, — человек, которого любила Афра, и который любил её с тою, несколько суровою, неловкою застенчивостью, с которою относятся к женщинам очень чистые и очень увлечённые работою люди. Они встречались часто, но поцелуи их были невинны, и любовь их была чиста.
Некрасив, — смугл, — быстр в движениях, — более ловок, чем силен, — с неприятным, подстерегающим выражением слишком умных глаз, — с неприятно-резким очерком губ, — с излишне отчётливыми морщинами на красивой крутизне лба, — с голосом, отлично звучащим на площади и в парламенте, но неприятно сильным в комнате, сверкающим, как лезвиями
Доктор медицины Филиппе Меччио, признанный глава своей партии, был рождён быть трибуном. Прирождённый демагог, он лучше всего чувствовал себя перед толпою, слушающею его речь, хотя бы то была и враждебная ему компания самодовольных, сытых мещан. Речи его покоряли рабочую толпу; они зажигали в трудящемся люде живую веру, — и немногого стоили в печати. Его жест, его взгляд, его внезапный сарказм, — вот от чего дрожали и бледнели его политические враги, вот от чего горели восторгом сердца его единомышленников. Говоря парламенту или толпе, он не вдавался в изысканные утончённости. То, что он говорил, в устах другого могло бы показаться избитым, банальным. Но когда Филиппо Меччио в тысячный раз повторял, что частная собственность на орудия производства должна быть уничтожена, казалось, что в громе и в молнии рождается новый закон, изведённый из трепетно-пламенеющей души человека, который страданиями непостыдной, славной жизни и тяжкими усилиями мысли стяжал познание непреложной истины.
Филиппо Меччио отличался железным самообладанием. Сегодня утром он говорил на митинге телефонисток, и имел бурный успех. С цветами, с восторженными криками провожали его девушки до редакции. Теперь цветы благоухали в стеклянных и глиняных вазах, на столах, на полках, на подоконниках, а Филиппо Меччио был невозмутимо спокоен, точно овации милых девушек нисколько не взволновали его.
Перед Филиппом Меччио лежала груда писем. Он поздоровался с Афрою, и продолжал читать письма. Сказал Афре:
— Хорошие вести с механических заводов. Рабочие организованы и готовы к действиям.
— Как вы любите мучить! — сказала Афра.
— Чем? — с удивлением спросил Меччио.
— Филиппо, когда я ни приду, вы всё заняты, — сказала Афра. — Вы совсем не обращаете на меня внимания!
— Милая Афра, я так занят! — сказал Меччио. — Но я очень люблю, когда вы приходите. В моей конуре становится светлее.
— Но вы так мало со мною разговариваете, — жаловалась Афра. — И никогда не зовёте меня сами. Хоть бы в часы отдыха звали меня.
— Когда же мне отдыхать, милая Афра! Готовятся важные события. Настала пора для организованного выступления пролетариата.
Но он быстро сложил письма, непрочитанные в одну пачку, прочитанные в другую, спрятал их отдельно каждую, и сел рядом с Афрою на диван, в спокойной позе отдыхающего человека. Он казался усталым, лицо у него было рассеянное, и видно было, что он всё ещё думает о своей работе.
Афра вздохнула. Он посмотрел на неё, и выражение сдержанной страстности мгновенно мелькнуло в его внезапно оживившихся глазах. Он взял её руку, и долго целовал её. Спросил:
— Которые
— О, Филиппо, вы их даже не заметили! Она взяла лежавший на диване рядом с нею букет, и сказала:
— У вас сегодня такое множество цветов. Если вы позволите, я соединю розы из этих двух ваз в одну вазу, а мои поставлю в другую.
— Отлично! — весело сказал Меччио. — Меня влечёт к вам обаяние вашей девственности. Я удивляюсь, как вы сохранились среди всех соблазнов высокой среды.
Афра, с заботливою осторожностью перемещая цветы, спросила:
— Неужели вы считаете необходимым вооружённое восстание?
— Нет, — сказал Меччио, — мы его не хотим.
— Зачем же вы к нему готовитесь?
— Зачем? Оно не то, что необходимо, — оно, к сожалению, неизбежно.
— Вы в этом уверены?
— Да. Рабочие достаточно сорганизованы в своих синдикатах. Как ни борется правительство против того, чтобы чиновники соединялись в синдикаты, но кое-где оно должно было уступить. Синдикаты учителей и учительниц существуют беспрепятственно. Недавно мы добились регистрации синдиката почтово-телеграфных служащих и телефонисток. Но организация ещё не всё. Настало время добиться экспроприации орудий производства. Пора действовать.
— Ну, что ж, — сказала Афра, — будет всеобщая забастовка.
— Если бы на сцене были только капиталисты да рабочие, — говорил Меччио, — вопрос разрешился бы просто победою тех или других или компромиссом. Но к услугам западноевропейского капитала есть организованное в его интересах буржуазное государство, — сила большая и нам враждебная. Капитал не уступит без отчаянной борьбы, и государство поможет ему всеми своими силами. Оно будет защищать то, что называют порядком, против того, что оно назовёт бунтом. Оно двинет к фабрикам и шахтам полицию и войска. Полицейские будут разгонять наши собрания, и не постесняются пустить в ход кулаки и палки, и даже оружие. Если наши окажут где-нибудь сопротивление этому насилию, то правительство объявит ту местность в состоянии восстания, назначит военного губернатора, и тогда на место наших собраний явятся войска. Если мы не разойдёмся, войска начнут стрелять, и нам останется на выбор или покорность, или гражданская война.
— А если забастовка будет течь мирно, — спросила Афра, — и рабочие не станут оказывать сопротивления полиции и войскам?
— Техника дела известная, — продолжал Меччио. — Правительство во что бы то ни стало попытается сорвать забастовку и вызвать вооружённое восстание в надежде залить страну кровью и ужаснуть рабочих. Для этого ему достаточно подослать несколько провокаторов. Они сделают два-три выстрела в войска, и солдаты поверят, что перед ними — враги.
— Вы забываете, Меччио, что королева Ортруда не согласится на то, чтобы ввести военное положение, — сказала Афра.
Меччио спокойно ответил:
— Воля доброй королевы не устоит перед яростью трусливого буржуазного парламента. В крайнем случае её убьют или свергнут. Нет, Афра, мы должны быть готовы ко всем случайностям. Всеобщая забастовка, вооружённое восстание, захват пролетариатом власти, — вот этапы нашего пути.
— А жёлтые синдикаты вас не беспокоят?
— Пустяки! Наш центральный комитет решил набирать боевые дружины. И это исполняется в большой тайне.
Афра сказала улыбаясь:
— Филиппо, вы так откровенны со мною! Вы знаете, что я близка к Ортруде.