Королева его сердца
Шрифт:
– С ним ты будешь чувствовать себя в большей безопасности, чем со мной?
– В некотором смысле да, – прошептала она. Ему нестерпимо хотелось обвить руками ее тонкую талию, поцелуями убрать лепестки цветов, расстегнуть пуговицы на ее платье и без конца целовать ее разогретую солнцем грудь. Мучительное ощущение в чреслах еще больше подогревало его желания. Сердечная мука не позволяла ему осмелиться на это. Его только что освободили от всех клятв и обещаний, и любимая женщина вверила себя заботам другого мужчины. Больше ему здесь нечего было делать.
Данте свернул гирлянду из маргариток
– Это корона?
– Да. Per la regina il mio cuore, – прошептал он.
– Что… что ты сказал?
«Для королевы моего сердца», – сказал он женщине, которая никогда не будет его женщиной.
– Прости. От волнения я нечаянно заговорил на родном итальянском языке.
Она не обратила внимания на то, что он не перевел ей сказанных слов.
– Так ты итальянец?
– Итальянец. А не цыганский акробат на трапеции и не большая старая электрическая лампочка, – согласился он с грустной улыбкой.
Глориана снова коснулась своей короны из цветов, и внезапно эти нежные лепестки маргариток привели ее в ярость.
– А я циркачка-фокусница, а вовсе не королева Англии, и не надо делать вид, что я представляю собой что-то другое.
Глориана сорвала с головы венок из маргариток и, посмотрев на него с глубоким отвращением, отшвырнула его от себя. Она отскочила от Данте, сердце ее было готово разорваться от горечи и отчаяния.
– Глориана!
Данте поднялся на ноги, но не успел шагнуть к ней, как окружающие равнину горы огласились эхом резких сухих выстрелов. Издали через всю долину донеслось яростное ржание Близзара. С криком умчался Питер, вскочивший на одну из лошадей, которые были запряжены в тарантас, даже не сбросив с нее сбрую.
– За мной! Похоже, нападение на ранчо! – прокричал на ходу Питер, бросив Данте под ноги повод запасной лошади.
Данте в два прыжка оказался рядом с Глорианой и схватил ее за плечи:
– Забери Мод и обоих Блу. Отправляйтесь в пещеру и оставайтесь там, пока я не вернусь.
– Но ты едва умеешь обращаться с револьвером…
– У меня есть меч. Жди меня.
– Но ехать через долину опасно. Ты же будешь открытой мишенью для любого бандита.
– Глориана, делай, что я сказал!
Она оцепенела от его команды, которую он прорычал тем же самым голосом, что наводил ужас на его воинов, не решавшихся вступить в бой.
– Глориана, я… – Он тряхнул головой и провел по ее решительному подбородку большим пальцем, дрожавшим от восторга прикосновения к ней и от готовности к схватке, взбудоражившей ему кровь. – Прошу тебя, иди. Ты должна знать, что я не оставлю тебя в беде. Но ты не желаешь меня слушаться, и я не смогу сражаться в полную силу с мыслью о том, что тебе грозит опасность.
– Данте!
Инстинкт воина говорил Данте, что ему нужно немедленно ехать, чтобы защитить ее в схватке. Но увидев, как она прижимает пальцы к своему подбородку, который он только что гладил, он словно прирос к земле.
– Да, Глориана?
– Это же всего лишь ранчо, а не королевство.
– Я
Глори не знала, что человек способен плакать так, как плакала она. Она молча сидела, опершись спиной о гладкую каменную стену пещеры, и из глаз ее лились слезы; этим ливнем, наверное, можно было бы наполнить ведро, из которого в цирке поили слона.
Перестрелка, казалось, никогда не кончится.
Время тянулось мучительно медленно. Повисшая в воздухе зловещая тишина, казалось, с каждой минутой все более усиливала опасность.
Ждали Данте.
Глори почти не волновалась за Питера, и ей совсем не было стыдно за такую черную неблагодарность. Еще до знакомства с нею он присматривал за ранчо Кэньон-Рок и не задумываясь ринулся в битву за ее землю. Он долгие часы рассказывал ей об ее отце и, как настоящий джентльмен, не надоедал расспросами, почему на этом пикнике ей вдруг пришло в голову отказаться от услуг Данте. Она была обязана Питеру многим, но в эту минуту не могла даже вспомнить, как он выглядел. Песок – вот какое неожиданное объяснение нашлось ее глухому, беспричинному раздражению против Питера. С песком никогда ничего плохого не случится. Вы можете поддавать его ногой, наполнив им снаряд, выстрелить из пушки, набросать его в клетку ко львам для нужд этих крупных кошек, скрести и бить молотком – и каждое мелкое зернышко его останется нетронутым.
Она была полностью поглощена мыслями о Данте, ее мрачном возлюбленном, который несся по долине, низко пригнувшись к гриве черной лошади, выпряженной из тарантаса. Солнце играло бронзовыми бликами в его шевелюре и вспыхивало серебром на висевшем у него на боку старинном мече. Бронзовый и черный – цвета тигра, нападающего на каждого, кто осмелится подойти к его логову. Данте – ее тигр, ее человек-гора. Ей больше ничего не оставалось, как смотреть через отверстие в пещере на расщелину в гряде Мойан-Рим, пытаясь представить себе, что здесь происходило, когда горы противостояли мощной стихии.
Эта пещера и ее спящая тайна не оставляли никаких сомнений в правдивости истории, рассказанной Данте. Только теперь она поняла, что он когда-то был отправлен в путешествие во времени, чтобы привезти ее в эти края и заставить ее полюбить. В этом виделся промысел Божий, вмешательство неких сверхъестественных сил, но она не могла о них думать, поглощенная тревогой о Данте.
Может быть, она так никогда этого и не узнает. Некоторые вещи находятся за пределами человеческого понимания.
– Эй! – послышалось снаружи. – Эй, там, в пещере!
– О Боже, на нас напали бандиты! – Мод вцепилась в Глори.
Потом раздался пронзительный свист, напоминавший свист одного испанского капитана, посылавшего своих собак танцевать на арену. Хотя он прозвучал совсем не угрожающе, Мод от страха зажмурилась.
Секундой позже в пещеру ворвался Питер Хенли.
– Надеюсь, вы слышали мои предупредительные сигналы? Я боялся испугать вас, появившись неожиданно. – Он шагнул к Глориане и, подняв ее, прижал к груди. Он сжал ее так сильно, что она не могла шевельнуться и задать единственный вопрос, который волновал ее: «Где Данте?»