Королева его сердца
Шрифт:
В какой-то отстраненной части его существа шевельнулось чувство, достаточное для того, чтобы он упрекнул себя в готовности злоупотребить ее невинностью.
– Глориана… ты уверена?..
Она прервала его вопрос поцелуем, успокаивавшим его совесть и дававшим возможность его языку заняться более приятным делом, чем складывание слов. Она обвила ногами его бедра и обхватила руками плечи и отвечала в унисон каждому движению его тела, от едва заметного до бурного натиска, словно и сама чувствовала могучий призыв слиться с ним в одно целое.
– Возьми меня,
– Да.
И тогда он взял ее так осторожно, как был способен на это мужчина, забывший о всякой осмотрительности, когда каждый его вздох подчиняется неуемному мужскому желанию. Во мраке ночи эхо разнесло его торжествующий крик, ворвавшийся в их уши, потом еще раз, а потом и третий, становясь с каждым разом все слабее.
Потом они долго лежали, живот к животу, грудь к груди, прислушиваясь к гулкому биению двух сердец.
Глориана шевельнулась, и плоть Данте ожила снова. Словно камни вдавились в ее спину. А когда иссяк и этот порыв страсти, она почувствовала, что ей стало труднее выдерживать на себе тяжесть Данте. Он понял это и вытянулся рядом с нею.
Волосы Глорианы рассыпались по его груди, источая аромат лаванды и лаская его кожу с нежностью лепестков розы. Немногие женщины его эпохи так ухаживали за своими волосами. Те, что в походах сопровождали солдат, носили чепцы, покрывавшие волосы, от которых пахло дымом костров и салом. Более утонченные леди поливали свои локоны духами, что никогда не устраняло полностью смутного ощущения близости тела, редко встречавшегося с ванной. И нечасто женщины любого положения распускали волосы, занимаясь любовью, так как им было лень расчесывать потом спутанные локоны. Волосы Глорианы скользили как шелк между его пальцами, гибкие и мягкие, благоухающие так, как будто она их мыла каждый день.
– Твои волосы… – прошептал Данте.
– Они тебя щекочут? Они такие непослушные, что я всегда с ними мучаюсь. – Она откинула волосы назад привычным жестом, и при этом обнажилась ее грудь.
Порывистым движением Данте обхватил ее за талию и подтянул повыше, так, чтобы мог взять кончик груди губами. Глориана задохнулась от наслаждения и прижалась к нему, отчего ее волосы снова свободно разлились по ним обоим, как завеса, скрывавшая любовное безумие двоих, ненасытность Данте, который забыл обо всем на свете, кроме этого райского блаженства, а она лишь стонала и вздрагивала от его прикосновений.
Глориана полностью отдавалась ему. И он брал все, что она ему предлагала, осознавая с неумолимой уверенностью, что это обрекало его на поджаривание на вечном адском огне. Может быть, всего лишь может быть, ему удастся вынести эти муки ада, вызывая воспоминания об этой единственной ночи, проведенной им на небесах.
Прошло очень много времени, прежде чем она поднялась с его груди, лежать на которой, свернувшись калачиком, ей было так удобно.
– Наверное, Мод не спит. Увидит, что меня нет, и пойдет искать.
– Ну и пусть. Ведь она плохо видит.
– Данте. – Глориана усмехнулась, и счастливая девическая нотка в этом звуке
Он не думал, что ему придется услышать это именно теперь и отправиться в лагерь, где его ждут лошади и фургон, где он снова встретится с зыбкостью своего положения и неотвратимостью скорого прощания.
– Ты иди, Глориана. А я останусь здесь и буду наслаждаться видом и звуками этого места. Я знаю, что мне никогда больше его не увидеть.
Ее передернуло от его назойливого напоминания о скорой разлуке. Ему захотелось схватить ее и прижать к себе, вымолить прощение за неосторожное слово, но он заставил себя сдержаться. Скоро мысль об их расставании станет для них привычной. Они оба будут о нем помнить и готовиться к разлуке, потому что это потребует от них храбрости и целеустремленности, которых не выковала в нем ни одна из пережитых им войн. «Раны, от которых вам придется страдать, не будут кровоточить, но причинят вам более ужасную боль, чем потеря жизни или ноги». Пророчество Ди преследовало его, и теперь он понял его смысл.
Завыл волк. Его далекий вой нашел отклик в сознании Данте, задев в нем какую-то чуткую струну. Существует поверье, что есть какая-то заколдованная порода волков, пары которой соединяются на всю жизнь, и случись одному из них погибнуть, другой всю оставшуюся жизнь воет от неизбывного одиночества. Что бы подумала Елизавета Тюдор, задался вопросом Данте, если бы он в один прекрасный день поддался своей печали и она застала бы его воющим на луну?
Глори прислушивалась к волчьему вою, вспоминая о том, как ее всегда пугал этот скорбный, тоскливый звук. Теперь этот вой, пробравший ее до костей, отозвался мучительной болью.
Когда Данте исчезнет, она, наверное, отыщет старого волка, сядет рядом с ним и завоет на луну.
У Глорианы перехватило горло, как бывало всегда перед тем, как она начинала плакать, но в ее глазах сейчас не было ни слезинки. Как, вероятно, не осталось внутри ее ни капли влаги после всего, что делал с нею Данте. Может быть, это была первая стадия ее стародевичест-ва – люди называли таких женщин «пересохшими старыми девами», и теперь она понимала почему. Настоящий мужчина заставляет женщину прочувствовать все бурлящие в ней прелестные весенние потоки. А без него вполне может установиться на всю жизнь безветренный, засушливый август.
– Подними… гм… ногу, пожалуйста.
Данте подвинулся, чтобы она смогла вытащить из-под него юбку. Луна заливала их разоблачительным светом, с которым вряд ли могла бы поспорить даже эдисо-новская электростанция на Перл-стрит. Глориана не могла понять, почему она не чувствовала себя до смерти смущенной, сидя совершенно голая рядом с Данте в волнах лунного света. Может быть, потому, что сам Данте, казалось, совершенно не замечал собственной наготы. Наверное, все-таки в нем было что-то от дикости цыгана, потому что Глори нисколько не сомневалась в том, что никто из ее знакомых мужчин не развалился бы так небрежно, не прикрыв хотя бы носовым платком все самое сокровенное.