Королева двора

Райт Лариса

– Ксан, ты меня не смеши разговорами о грехе аборта. Тебе в первый раз, что ли?

– А ты свечку держал? – Обида в Ксанке клокотала неподдельная, и Мишка устыдился, придержал коней, буркнул:

– Извини. Только ведь тебе ребенок ни к чему. Что я, не понимаю, что ли?

– Не понимаешь. Ты, кстати, в курсе, что в моем возрасте – это опасно? У меня потом вообще детей может не быть. А еще, как я приду к врачу, ты подумал? Меня без взрослых даже и слушать не будут.

– У твоей подруги сестра в Боткинской работает. Думаешь, она не договорится, чтобы

все шито-крыто?

Ксанка поморщилась. Герой ее романа не должен был говорить таких слов. Она даже подумала на мгновение, что проще было бы отказаться от своих планов. В конце концов, пару лет можно и пережить под опекой Веркиных родственников и не обременять себя ни нелюбящим мужем, ни маленьким ребенком. Но в этом случае Ксанка лишалась того, о чем мечтала больше всего: победы над ненавистной балериной. Она почему-то не сомневалась в том, что, не появись Дина в их дворе, Мишка непременно из всех девчонок в округе выбрал бы ее – Ксанку. А почему бы и нет? Она была и ловкой, и сильной, и симпатичной, и уж, конечно, по всем статьям превосходила безответно влюбленную в него гусыню Верочку, да и всех остальных претенденток на его сердце. А вот с Диной тягаться не смогла. Да и можно разве бороться с химией, с тем, что не объяснишь, не пощупаешь, не ухватишь? Но Ксанка не была бы Ксанкой, если бы не собиралась выигрывать и смеяться последней. Она бы, наверное, и не смогла ответить, чего хочет больше: заполучить Мишку или уязвить Дину.

– Короче, не женишься, я ей все скажу, понял?

– А если женюсь, то она, наверное, не догадается… Дура ты, Оксана, я ей сам все скажу и вымаливать буду прощение так долго, сколько потребуется. – Столько убежденности было в его голосе, столько пыла, что Ксанка даже на мгновение отступила, засомневалась:

– А если вся жизнь?

– А и жизни не жалко.

Ксанка захлебнулась, утонула в слепой зависти к девчонке, ради которой были готовы на все, а ей и крохи от пирога отщипнуть не хотели. Она зажмурилась и рубанула с плеча:

– А в тюрьме жизнь тоже не жалко провести?

– Ты о чем? – Мишка не понял, конечно, но насторожился сразу: знал, что Ксанка слова на ветер не бросит.

– Я о том, что один знакомый следователь не преминет выслушать сироту, у которой дорогой папочка зарезал мать, и, конечно же, пожалеет девочку, когда она, заливаясь слезами и соплями, расскажет, какой ужас сотворил с ней соседский мальчишка, своровав единственное, что у нее оставалось, – девичью честь. А вор, Мишенька, должен сидеть в тюрьме.

– Ты белены объелась? Ты о какой чести?

– О той, которой ты меня лишил.

– С луны свалилась? Да до меня там…

– Пойди докажи, – ощетинилась Ксанка. – А пока доказывать будешь, думай о том, как мать по двору ходить станет, сможет ли людям в глаза смотреть. Да и Дина твоя, услышав такое, прощать тоже не поскачет.

– Не трожь ее! – Мишка замахнулся.

– Давай, – даже не зажмурилась Ксанка, – ну, лупи, я привычная!

– Ты ненормальная. – Он опустил руку, рассматривая девушку, словно видел в первый раз. – Зачем тебе это?

– Хочу, –

нагло улыбнулась Ксанка.

– Но зачем?

– Хочу, и все.

Это через много лет женщина по имени Татьяна скажет ей, что, только задумавшись о природе и цели своих желаний, можно разобраться в том, каковы они на самом деле: истинные или обманчивые, а тогда, в восемьдесят пятом, девчонка, жестокость которой была порождением царящей вокруг нее нелюбви, отчаянно боролась за осуществление каждого своего «Хочу».

– Хочу, – сказала Оксана, и было все: и белое платье, и фата до пола, и танцы в дешевой школьной столовой – единственное место, на которое хватило сбережений у Мишкиной матери, возможно, и удивившейся неожиданному выбору сына, но вида не показывавшей, а напротив, она демонстрировала исключительно радость и постоянно суетилась вокруг Ксанки, спрашивала, не холодно ли ей, не жарко, не душно, не плохо.

– Все хорошо, – улыбалась Ксанка. Она и правда была довольна, она получила свадьбу, сервированный стол, веселых гостей, орущих пьяные песни, и любимого мужа, который, пусть и сидел с кислой физиономией, но команду «Горько» выполнял исправно, а уж в выполнении таких экзерсисов «неопытным дурочкам» нечего было тягаться с Ксанкой. Она вскакивала, всякий раз томно поправляла фату, впивалась в Мишку сначала слегка кокетливым и вместе с тем наивным взглядом, а потом и губами, не чувствуя его тяжелого, молчаливого холода, а ощущая только лишь эйфорию и биение собственного сердца.

Ксанке нравилось все: и хмурый, отстраненный муж, и его готовая расплакаться от счастья мамаша, и толкающие бесконечно пошлые тосты друзья жениха, и только задумчивая, расстроенная Верочка ей совсем не нравилась. Конечно, плясать до упаду и радоваться до безумия на свадьбе объекта своих девичьих грез мало кому удается, но было в Верочкиной грусти что-то такое затаенное, что-то отнюдь не простое, что-то более серьезное, чем несбыточные мечты, что-то такое, что заставило Ксанку оторваться от жениха и подойти к ней:

– Чего нос повесила? Я же тебе говорила: замуж выйду, а ты не верила.

– Зачем, Ксан?

– Что «зачем»?

– Зачем ты это сделала?

– Да что я сделала-то?

– Будто не знаешь? Женила его на себе.

– Ага. А ты, конечно, надеялась, что он к тебе прискачет.

– И не надеялась вовсе. – Верочка не спорила. Она словно рассуждала. Будто спрашивала сама себя обо всем происходящем и сама же давала ответы. – Зачем ему скакать к кому-то другому, если он Дину любит?

– Ко мне же прискакал!

– Вот я и думаю, зачем тебе это понадобилось?

– Захотелось, Верка. Да не бери ты в голову! Видишь же, все у меня получается.

– Как же не брать, если ты жизнь калечишь?

– Кому же? – На скулах Ксанки заходили желваки. Не хватало еще, чтобы эта корова ей морали читала. Нашлась еще воспитатель. Она собирается больных лечить – вот пусть выучится и читает им лекции, а Ксанка в советах не нуждается.

– Так ведь себе же, Ксаночка. Ты думаешь, сладко с нелюбимым жить?