"Король" с Арбата

Чачин Владимир Михайлович

–  А потом атака,- тревожно смотрит Женька в сторону деревушки.

Даже без бинокля хорошо видно, как, низко-низко пригнувшись, перебегают улицу люди в серо-зеленом. Перебежит один, другой, и опять никого.

Уж очень быстро они передвигаются. Может быть, потому, что на них легкое снаряжение. Никаких шинельных скаток через плечо. Никаких ранцев, никаких вещевых мешков за спинами. Наверное, перед боем все лишнее сдают в обоз. У них даже рукава засучены. Словно пришли на работу. Вместо гимнастерок - куртки. Все-таки это удобно: больше карманов. Можно

вещевой мешок высвободить. Патроны и сухари - в карманы.

Нам тяжело бегать со скаткой, да еще под июльским солнцем. Скатка постоянно трет левую щеку, развязывается, мешает ползти.

Да что там скатка! На каждом из нас - вещевой мешок, подсумки с патронами, лопатка, фляжка, противогаз, штык-

кинжал, котелок, плащ-палатка, на голове тяжелая стальная каска… Все это очень нужно, но все нужно в свое время.

Больше всех достается слабеньким.

Вот слева наш сосед по окопу маленький, толстенький, рыжий Гриша, как мы его зовем - Пончик. У него всегда испуганное, запыленное лицо. На груди гимнастерки - все меню за неделю. Каша, тушенка, лапша. По-моему, он украдкой часто плачет - на щеках постоянно свежие полосы. Пончик - добрый парень. Может променять противотанковую гранату на сахар. Охотно всем раздает свои патроны. А дефицитную махорку меняет на индивидуальные санитарные пакеты.

Сейчас небритый сумрачный пограничник устало учит его, как ходить в атаку:

–  Патроны кончились, коли штыком. Штык сломался, глуши прикладом. Приклад в щепки - хватай малосаперную лопату и бей по головам.
– Он подумал, что-то вспоминая, закончил веселее: - Лопатой удобно. Она по краям острая.

Я смотрю на Пончика и понимаю, что ему не очень хочется бить малой саперной лопатой немцев по головам.

–  Внимание! Воздух!-понеслось вдоль окопа.

На нас идут «юнкерсы». Никто не дает команды. Стреляем по ним сами. Надо найти упреждение и бить чуть вперед. Главное - не дергать спуск. Нажимать плавно и неторопливо…

В бой вступают наши пулеметы.

–  Женька,- кричу я,- где ты?

И опять прямо на окоп идет «юнкере». Я стреляю ему в лоб. Кажется, летчик смеется. Вижу - пограничник запустил в него лопаткой, а потом охнула, перевернулась земля.

–  Женька! Сейчас тихо-тихо.

–  Пей,- говорит Женька и стучит фляжкой по моим зубам.

–  Ну, пей же,- просит Женька и тянется к винтовке,- немцы пошли, Алешка.

Окоп наполнился частой беспорядочной стрельбой.

И опять с нами Григорий Иванович. Через меня шагает, кричит:

–  Приготовиться к контратаке! Примкнуть штыки! Дозарядить магазины!

–  За нашу Советскую Родину!
– кажется, это голос комбата.- Вперед, товарищи, ура!

–  Ты лежи,- кричит мне в ухо Женька,- я скоро вернусь.

Женька хватает гранату, карабкается на бруствер окопа, из-под его сапог на меня сыплется земля. Я закрываю глаза. Опять заложило уши. Тошнит.

…Кто- то трясет меня за плечи. Близко-близко лицо Женьки.

–  Живой,- смеется он.- Здорово тебя оглушило!

Над головой черное небо.

Идет дождь. Когда же пришла ночь? Ведь был день, было солнце.

–  Как атака?
– вспоминаю я.

Женька долго молчит, потом пододвигает свою каску.

–  Потрогай, что в ней.

На ощупь - патроны. Их много, но только они очень легкие.

–  Медальоны!
– с испугом отдернул я руку.

–  Сейчас собирали,- глухо говорит Женька.- Григорий Иванович с нами ползал.

Женька отвернулся, уткнул голову в колени и молчит. Мне кажется, что он плачет.

–  Давай, Алешка, держаться друг за друга,- не поднимая головы, говорит Женька.- Меня ранят - ты перевяжешь, тебя - я перевяжу. А если что… так мы живем в одном доме…

Я обнимаю его. Нет, он не плачет, а просто мелко дрожит. Наверное, от дождя.

На дне окопа уже большие лужи. Мы сидим на корточках. Я караулю, а Женька под шинелью тихонько курит. Григория Ивановича вызвали к комбату, а пограничник сам незаметно потягивает из рукава.

Дождь все сильнее и сильнее. Мы уже не сидим на корточках, а стоим в рост. Немцы беспрерывно пускают ракеты. Две из них попали к нам в окоп и, страшно шипя, еще долго освещают нас липким зеленым светом.

Вода уже проникает за голенища сапог. Мы не двигаем ся. Григория Ивановича все нет и нет. Пончик жмется ко мне, бормочет:

–  А если выше нальет? Что тогда? Наверх выползать? Я не знаю, что ответить. Одна надежда, что дождь скоро

перестанет.

–  Я тебе вылезу,- хрипит пограничник,- вот смотри, парень…

Он надевает на штык фуражку и чуть приподнимает винтовку над окопом. Сейчас же веер из трассирующих пуль замахал над нашими головами.

–  Сволочи, козырек разбили,- почему-то с удовлетворением говорит пограничник, осматривая фуражку.

Справа вдоль окопа громко хлюпает вода. Кто-то большой пробирается к нам.

–  Живы?
– спрашивает этот большой голосом Григория Ивановича.

–  Живы,- отвечаем мы.

–  Ну, что там у комбата?
– спрашивает пограничник.

–  Да ничего,- смеется Григорий Иванович.- Двоих-троих убьем и обедать пойдем.

Кажется, и дождь слабее стучит по каске и теплее стало.

–  Женя, ты что молчишь?
– спрашивает политрук.

–  Живот пучит,- кряхтит Женька,- а вылезти нельзя.

–  Давай прямо здесь.

–  Неловко как-то,- мнется Женька.

–  А ты на лопатку, - деловито предлагает Григорий Иванович, - а потом зашвырни подальше в сторону немцев.

Мы отвернулись. Женька в точности выполнил инструкцию.

Хотя мне и показалось, что дождь по каске стучит реже, но вода уже поднялась выше колен. Я перекладываю из карманов брюк патроны и хлеб за пазуху. Мы все молчим. От холода нас трясет.

Изредка вполголоса в сердцах ругается пограничник.

–  Сволочи, как котят утопят. Эх бы врукопашную!

–  Алеша,- задумчиво спрашивает Григорий Иванович,- а тебе драться приходилось?

–  Угу,- говорю я,- в детстве.

–  Из-за девчонок?