Король Камней
Шрифт:
— Я слушаю.
— Допустим, у тебя есть друг, который всего себя посвятил одному делу. Делу пустому, бессмысленному, не дающему ни прибыли, ни славы. Короче, глупостям. Все смеются над ним, считают безобидным дурачком. Выслушивают его речи, делая вид, что им интересно. Представил?
— Да, — кивнул Римингал, мрачный как ночь. — И очень хорошо.
— Теперь представь, что этот друг умер…
— Вам плохо, хозяин? Послать за лекарем?!
— Заткнись и представляй. Твой друг умер. Ты похоронил его и оплакал. И вот ты узнаешь, что кое-что из речей твоего друга — вовсе
Управляющий пожал плечами:
— Сперва я попросил бы прощения у покойника. За насмешки и недоверие. Затем… Если подтвердилось кое-что, а не все, я бы зашел с другого конца.
— Каким образом?
— Я бы вспомнил, о чем еще говорил мой друг. Я поискал бы подтверждения иным его рассуждениям — не тем, в которых отыскал крупицу смысла, а тем, что до сих пор кажутся мне бессмыслицей. Если они подтвердятся хотя бы частично… Я не маг, хозяин, и не мудрец. Это базарная, деловая сметка. Если я узнаю, что честнейший в моих глазах человек украл брошь с топазом, я начну выяснять, не водилось ли за ним иных случаев воровства. Если да, я откажу вору от дома. Если нет, я решу, что брошь — наклеп злопыхателей.
— Храни тебя Митра, Римингал! Говоришь, базарная сметка?
Когда управляющий покинул кабинет, Симон встал над хрустальным шаром. Долго смотрел в затянутые сизым дымком глубины, даже не пытаясь оживить шар. Там, в дыму и мерцании, старец прекрасно видел и так: башня Красотки, Циклоп на крыльце — и чародеи, бьющиеся в конвульсиях.
— Кого из нас ты спасала, Инес? — тихо спросил маг. — Меня или Циклопа? Чего ты боялась? Что я сожгу его первым, и поднимусь к тебе? Что он первым обратит камень в камень, и мой огонь растечется водой? Кого бы ты ни спасала, ты спасла обоих. Я вышел за Циклопа в Круг Запрета, как вышел бы за тебя. Я не стыжусь, и не жалею о случившемся. Напомни мне, Инес: какую твою идею я полагал самой вздорной? Да, спасибо. Демоны — музыка Ушедших…
Дым в хрустале клубился тучами над горной грядой.
— Музыка вне звука, говорила ты. Песня вне слов. Клубок страстей, чувств и порывов. Вызывая демона в тварный мир, мы сами придаем ему форму. Страсть без примесей? Ну конечно же, демон! Когда Шебуб усиливался во мне, я едва справлялся с его звучанием. Ярость, похоть; восторг и наслаждение. Моя суть — борьба. Я глушил Шебуба, потому что этого требовала природа Симона Остихароса. Он звучал со всё большим неистовством, ибо его природа — быть услышанным…
Дым свернулся клубком змей.
— Римингал сказал: искать подтверждения. Ну что ж…
Симон в задумчивости провел ладонью по шершавому камню стены. «И в тебе тоже — магия? Знания Ушедших? Или — они сами?» Камень не ответил. Сухой и прохладный на ощупь, летом он спасал людей от зноя без всякой магии, не пуская духоту внутрь. Напрасно дни, полыхая жарой, один за другим шли на приступ спиральных башен. Зимой же здесь было холодно, но терпимо. Если разжечь камин…
Камин Остихарос решил оставить в покое. Не за тем маг, покинув уют дома, спустился
Он медленно обвел взглядом «камеру для опытов», словно видел ее впервые. Идеально круглая, два десятка шагов в поперечнике; считай, пустая. Лишь у дальней стены стояли грубо сколоченные стол и табурет. На столе — дюжина свечей, охра, мел и уголь. На стенах горели шесть смоляных факелов; в их пламени явственно сквозила зеленая нотка. Резкие, угольные тени обозначили два проема: вход с лестницы — и запасный выход, ведущий в камеру-соседку.
Камень пола, камень стен…
«Не потому ли мы, маги, так любим камень? Серебро, золото, слоновая кость, эбеновое дерево… Нет! Известняк и гранит, туф и базальт. В краях Н’Ганги всё строят из дерева и бамбука. Н’Ганга же возвел башню из песчаника, с облицовкой из плитняка. Каждый из нас подбирает камень по себе. Мои башни снаружи покрыты металлом. Но под ним — базальт и диорит, и облицовка из мрамора и сланца… Традиция? Или, сами того не сознавая, мы чуем скрытую в камне силу — и пытаемся заключить себя в ее кольцо?»
— Демоны, — громко произнес Симон. Голос дрожал, маг впустую боролся с волнением. — Музыка Ушедших. Тогда ад, обиталище демонов — скрипторий прошлой расы. Хранилище звучащих кристаллов; вернее, хранилище звука в чистом, нематериальном виде. Если так, демон должен возвышать дух, дарить новые переживания! А мы вытаскиваем их в тварный мир, вынуждаем принимать облик, соответствующий нашим страхам и ожиданиям…
Он прислушался. Звучало глупо.
Глупей, чем у Красотки.
— Мы используем демонов, как дикарь, нашедший лютню: он принимает ее за дубину и бьет по голове другого дикаря. Удивительно ли, что демоны, воплощаясь, несут смерть и разрушение? В лучшем случае — исполняют примитивные, животные желания того, кто сумел их обуздать…
Звучание демона, рассмеялось эхо. Тирьям-пам-пам.
«Что я делаю, старый дурак?»
Первые же слова призывающего заклятия отдались зудом в пальцах правой руки. Камень Шебуба, растворенный в крови, откликнулся на зов. Он готов был выпасть в осадок, как соль из пересыщенного раствора. Рука налилась ужасной, скальной тяжестью. Голос Симона окреп, взлетел к сводам камеры. Вопль достиг громового крещендо, и кривой нож в левой руке мага наискось полоснул по запястью, отворяя вены.
— Шебуб! Г’хаш уррагх, асситус видери!
Ярче вспыхнули факелы на стенах. Тягучие черные капли со стуком забарабанили по полу. Как смола, они искрились в свете факелов. Мельчайшие крупицы Шебубова камня, смешанные с искрами Симонова пламени, вспыхивали, гасли, загорались вновь. Капли жили своей собственной жизнью, ведя нескончаемую борьбу.
— Шебуб! Секхарра видери!
Миг, и призрак огромной, двуглавой фигуры возник в центре камеры. Шебуб Мгновенный не зря носил данное ему прозвище. Пламя факелов отшатнулось, пятная стены копотью.