Король Камней
Шрифт:
На первый, вскользь брошенный взгляд, королевский маг Тер-Тесета выглядел, как всегда: вежливо-спокойный, ироничный. При втором, более внимательном взгляде, можно было заметить: грудь Амброза вздымается чаще обычного. Казалось, маг никак не может успокоить дыхание после быстрого бега. На щеках гасли багровые пятна румянца. Волосы, обычно расчесанные со всем тщанием, сейчас находились в легком беспорядке. Глаза Амброза блестели; взгляд метался по сторонам, не в силах надолго задержаться на чем-то одном.
Максимилиан Древний с достоинством кивнул:
— Пять минут, брат Амброз.
— Эльза! — заорали от башни. — Госпожа Эльза!
Женщина обернулась на голос и, оступившись, чуть не упала. Сделалось ясно: она едва держится на ногах.
— Благодарю, — кивнул Амброз, увлекая спутницу прочь.
У башни началась возня: здоровенный детина, похожий на быка, рвался к «госпоже Эльзе», а его не пускали. С трудом парня угомонили. Тем временем Амброз, выбрав свободный участок земли, извлек из-под плаща сверток, щелкнул пальцами — и сверток развернулся в туго натянутый шатер. Проводив женщину внутрь и что-то строго-настрого ей приказав, Амброз вернулся к конклаву. Сотворять себе кресло он не счел нужным, оставшись стоять.
— Еще раз приношу свои извинения. Увы, у мага трона есть обязанности, которыми он не в силах пренебречь.
— Ты объявил Дни Наследования, брат Амброз, — сказала голова Н’Ганги. — А сам явился последним. Тебя задержало что-то? Откройся своим братьям.
— Меня задержали государственные дела. А теперь я хотел бы огласить обвинение. Надеюсь, ни у кого нет возражений?
Амброз извлек из-за пазухи черствую горбушку хлеба. С нежностью огладил шершавую, подгорелую корку. Хлеб под ладонью мага шевельнулся, задышал. Чародеи наблюдали за происходящим с интересом, но без удивления: поминальный обряд был знаком каждому. Амброз подождал, пока дыхание хлеба выровняется, и произнес так, чтобы все слышали:
— День Поминовения. Инес ди Сальваре. В чем каялся Симон Остихарос, именуемый Пламенным?
Горбушка печально вздохнула.
— Инес ди Сальваре, прости меня, — впору было поверить, что Симон, уподобясь Н’Ганге, принялся вещать, не размыкая губ. — Я убил тебя, не желая этого…
— Кто может подтвердить сказанное?
— Огонь в горне, лава в утробе вулкана. Хлеб и вода, и два живых свидетеля…
— Ты, хлеб, свидетельствуешь?
— Да.
Хлеб умолк. Молчал и Амброз. Над конклавом повисла такая тишина, что безмолвию ночного кладбища впору было обзавидоваться. Казалось, «кисея глухоты» перестала пропускать звуки в обе стороны, расплавленным воском затекла в уши — и застыла.
Взгляды сошлись на Симоне Пламенном.
7.
— Убийца не может наследовать убитой!
Кому принадлежал визгливый выкрик, осталось тайной. Миг, и благопристойный конклав превратился в растревоженное осиное гнездо.
— Пересмотреть очередность!
— Исключить из наследников!
— Позор убийце!
— Торги! Всё на торги!
— Тор-ги! Тор-ги!
Маги вскочили с мест — откуда и прыть взялась! Тобиас Иноходец в возбуждении притопывал деревянной ногой, роя землю, как норовистый конь — копытом. Пальцы Газаль-руза зловеще шевелились. В любое мгновение Злой Газаль был готов
— Братья! Стыдитесь!
Максимилиан Древний вознесся над готовыми сцепиться чародеями, окутан шевелением теней, словно коконом тьмы. Голос старейшего из магов был подобен удару колокола, вытеснив иные звуки. Маги замерли; Древний выдержал паузу, дождавшись тишины.
— Обвинение предъявлено. Нам следует выслушать Симона Остихароса. Кто-то считает иначе?
Не слыша возражений, он кивнул:
— Говори, брат Симон.
— Что ж, я отвечу, — Симон встал. — Да, я виновен.
Учитель Инес выглядел угрюмым и сосредоточенным, как человек, принявший решение: трудное, но окончательное. Он говорил только с Максимилианом, игнорируя остальных.
— Инес была неизлечимо больна, — слова давались Симону с трудом. Чувствовалось, что старец не привык объясняться или оправдываться. — Я опасался, что она в плену или мертва, и явился в ее башню, намереваясь это выяснить. Циклоп, слуга Инес, отказался пускать меня к ней. Я вспылил. Инес все слышала; чтобы спасти Циклопа, ей пришлось спуститься к нам. На это ушли последние силы больной. Инес умерла у нас на руках. Да, я виновен в ее смерти, но убила ее болезнь.
— Как трогательно! — шмыгнул носом Тобиас Иноходец.
Насмешку одноногого никто не поддержал.
— От какой болезни умерла Инес?
— Ее тело было подвержено хаотическим метаморфозам.
— Никогда не слышал ни о чем подобном!
Осмунд Двойной был взволнован. Маги вновь зашумели:
— И я не слышал…
— И я…
— Что-то не слишком верится…
— Надо взглянуть на тело!
— Где вы ее похоронили?
— Там, — указал рукой Симон. — Впрочем, тело Инес продолжило меняться и после смерти. Я сжег его.
— Он убил ее! И скрыл следы!
— А вдруг он врет? Вдруг тело цело?
— Хотел сжечь, но не успел!
— Увы, Симон, — лицо Древнего скрывали тени, но от слов его веяло печалью. — Мы обязаны проверить твои слова. Кто пойдет к могиле, чтобы удостовериться?
Талел Черный презрительно фыркнул:
— В этом нет нужды. Я чую пепел даже отсюда. Симон говорит правду — по крайней мере, насчет сожжения. Это случилось позавчера. Я прав, брат Симон?
— Ты прав, брат Талел.
— Инес умерла три недели назад. Почему ты сжег ее тело только сейчас?
— Не твое дело, брат Талел.
Талел рассмеялся, но остальные приняли сказанное Симоном за оскорбление:
— Я ж говорю: следы заметал!
— Ну да, истории рассказывают живые!
— Мертвецы молчат…
— Опасался: поднимем, расспросим…
— Дело скверное, — подвел итог Максимилиан. — Все мы слышали свидетельство хлеба. Уверен, вода скажет то же самое. Симон Остихарос убил свою ученицу, утверждая, что не желал этого. С другой стороны, сожжение тела вызывает у собравшихся законные подозрения. Полагаю, если Симон доброй волей откажется от участия в наследовании…