Король и Император

Гаррисон Гарри

Юноша медленно поведал свою историю.

– У тебя очень зоркие глаза, – заметил Шеф в конце рассказа.

Мухатьях покосился на Гханью, увидел его кивок и не спеша извлек свою подзорную трубу.

– Мой наставник, Ибн-Фирнас, – сказал он, – самый мудрый человек в мире. Сначала он научился исправлять слабость своего зрения, используя стекла особой формы. Потом, в один прекрасный день, следуя его указаниям и по воле Аллаха, я открыл, что два стекла делают далекое близким.

Он направил длинную, обтянутую кожей трубу в открытое окно, по-видимому испытывая свои всегдашние трудности с ее фокусировкой.

– Там, –

в конце концов заговорил он, – девушка с непокрытым лицом склонилась над колодцем, набирает в ведро воду. Она очень красивая, подошла бы для гарема халифа, ее руки обнажены. На шейной цепочке у нее висит… висит серебряный фаллос, клянусь Аллахом!

Юноша расхохотался, а его начальник неодобрительно нахмурился: мудрее не высмеивать дикарей, даже если их женщины не имеют стыда.

Шеф вопросительно посмотрел на Гханью, дождался согласного кивка и взял странный предмет у юноши, не обращая внимания на его недовольство. Он глянул на широкий конец трубы, взял со стола тряпку и аккуратно протер стекло, ощупывая его форму. Сделал то же самое с узким концом. Ему и прежде доводилось замечать, глядя через толстое зеленое стекло – в его стране это был лучший материал для окон, его могли позволить себе лишь самые богатые, – как искажаются очертания предметов. Значит, такое искажение может быть не только помехой, но и приносить пользу.

– Спроси его, почему один конец должен быть уже, чем другой?

Тарабарщина переводчиков. Ответ: он не знает.

– На широком конце стекло выпуклое. А что, если оно будет вогнутым?

Снова тарабарщина, и снова тот же самый ответ.

– Что произойдет, если трубу сделать короче или длиннее?

На этот раз ответ был, несомненно, сердитым, еврейский переводчик сократил его, явно из дипломатических соображений.

– Он говорит, достаточно того, что труба работает, – последовал отредактированный перевод Бонифация.

Наконец Шеф приставил трубу к глазу, посмотрел туда же, куда смотрел юный араб.

– Да, – подтвердил он, – это Алфвин, дочь конюха Эдгара.

Шеф перевернул трубу, посмотрел через ее широкий конец, как это раньше делал Махмун, вызвав нетерпеливое хмыканье араба, и протянул ему трубу без лишних слов.

– Что ж, – сказал он, – кое-что они знают, но, видимо, не испытывают особого желания узнать побольше. Действительно, люди Книги делают только то, что велел им наставник. Торвин, ты знаешь, как я к этому отношусь.

Шеф оглядел своих советников, зная, что ничего из сказанного им Сулейман и другие гости без перевода на латынь не поймут.

– Есть ли у нас какая-то основательная причина вступать с ними в союз? Мне кажется, что мы им нужны больше, чем они нам.

Разговор пошел не так, как нужно, осознал Гханья. Он не придал значения их книгам. А они заметили – по крайней мере король заметил, – что Мухатьях глуп, несмотря на всю мудрость его учителя. Вот момент, от которого зависит результат всей миссии. Он зловеще зашипел Мухатьяху и Сулейману:

– Дураки, расскажите им, чем славится Кордова. Мухатьях, расскажи их королю про своего учителя что-нибудь, что его заинтересует. И хватит детских фокусов! Он, может, и дикарь, но побрякушками его не обманешь!

Они замялись. Первым нашелся Сулейман.

– Вы ведь христианский священник? – обратился он к отцу Бонифацию. – Но все же служите королю, который не разделяет вашу веру? Тогда скажите вашему господину,

что и со мной то же самое. Скажите ему, что со стороны таких людей, как мы с вами, которые служат таким повелителям, как он и как мой повелитель, мудрее будет держаться вместе. Потому что люди мы Книги или нет – а я считаю, что его книги отличаются от моей Торы, вашей Библии и Корана моего повелителя, – мы все благословенны. Благословенны тем, что не заставляем других насильно принять нашу религию. Греки сжигают или ослепляют тех, кто не признает их вероучение до последней буквы и запятой. Франки говорят друг другу: «Христиане правы, а язычники ошибаются». Они не признают других книг, кроме своей Библии и своей трактовки Библии. Отец святой, я вас прошу, ради нас с вами, добавьте собственные слова к тому, что я сказал! Ведь мы те, кто пострадает первыми. Мне припомнят распятие Христа. А в чем обвинят вас? В вероотступничестве?

Шеф выслушал Бонифация, скорее пересказ, чем перевод страстного обращения Сулеймана. Он заметил озабоченность на лице еврея. На его собственном лице ничего не отразилось.

– Спроси, что хочет сказать второй?

Мухатьях успел собраться с мыслями, но на ум ему приходили только бесчисленные добродетели его учителя – добродетели в арабском понимании. Он сделал машину для отсчета музыкальных тактов, и теперь музыканты могли вступать со своей партией вовремя. Двор его дома по всей Кордове славился стеклянной крышей, которую он сделал над своим фонтаном. Он научился делать стекло из золы. Его поэмы – Мухатьях уже хватался за соломинку – знамениты во всем мире.

Шеф оглядел советников, собираясь закончить аудиенцию. Гханья бросал злобные взгляды на бормочущего Мухатьяха, потрясенного полным отсутствием интереса к его рассказу.

– Не хочет ли одноглазый король услышать одну из баллад моего наставника? – предложил он. – Или одну из баллад о моем наставнике?

Услышав перевод, Шеф фыркнул, встал и твердо посмотрел Гханье в глаза. Уже набрав в грудь воздуха, чтобы прервать исполнение, Шеф услышал спокойный бас Бонифация, заглушивший арабскую декламацию юного Мухатьяха.

– Постой, государь. Он рассказывает кое-что интересное. Он собирается спеть балладу о том, как его наставник летал. Полетел с самой высокой башни в Кордове. И, видимо, остался жив.

Шеф очень подозрительно посмотрел на юношу.

– Спроси его, какие перья тот использовал?

Вопрос, ответ, перевод:

– Он говорит, никаких перьев. Только глупцы думают, что люди могут летать как птицы. Они должны летать как люди.

– И как же?

– Он не скажет. Его наставник запретил ему рассказывать. Он говорит, если хочешь узнать, приезжай в Кордову и сам увидишь.

* * *

Через несколько часов, после закрытого заседания королевского совета и долгого совместного пира, Шеф едва добрался до кровати. Пир обернулся настоящей мукой. Гости расспрашивали о каждом поставленном перед ними блюде, отказались от свинины, ветчины, колбас, вина, медовухи, пива, сидра и даже от «огненного вина», которое научился перегонять Удд, с подозрением его понюхали и отвергли. В результате они почти ни к чему не прикоснулись, кроме хлеба и воды. Шеф испугался за их здоровье. В его мире пить сырую воду было риском, на который отваживались немногие. Водохлебы слишком часто умирали от болей в животе и скоротечной дизентерии.