Корни гор
Шрифт:
На одном из этих кораблей была увезена молодая женщина с замкнутым решительным лицом и маленьким мальчиком на руках. Она ускользнула, проскочила между жерновами. Ее сын вырастет за морем. Он не попадет в руки Торбранду Троллю, и никто из фьяллей не будет знать, где он. И когда придет срок, он исполнит назначенное судьбой. И он будет знать, кому и за что он должен мстить. Его мать позаботится об этом.
Дня через три после Битвы Чудовищ в гридницу Речного Тумана, где Торбранд конунг отдыхал и обдумывал дальнейшее, явились три молодых ярла, почти последние, на кого он мог сейчас опереться: Эрнольв
С первого взгляда на них конунг понял, что они пришли сказать ему нечто важное. В том, что они явились все трое, не просто одновременно, а явно вместе, уже виделось что-то странное и настораживающее. Они были очень разными и так же по-разному смотрели на него сейчас: Хродмар вообще не поднимал глаз, Асвальд глядел с колким вызовом, а взгляд Эрнольва был тверд и напряжен. И все же эти трое сейчас стали частями целого, и проницательный Торбранд так же ясно видел их единство, как если бы их сковала одна цепь.
– Мы хотим поговорить с тобой, конунг, – начал Эрнольв. Из троих он отличался самым спокойным нравом, а сейчас, как сразу определил Торбранд, являлся и зачинщиком, и вожаком. – Мы пришли сказать тебе, что этот поход пора кончать. Остановись. Та женщина завела тебя слишком далеко. Сначала она была нашим врагом и из-за нее мы шли в битвы, теперь она наш друг, но снова толкает нас в битвы. Этому не будет конца.
– Ты знаешь, что говорит дружина? – вставил Асвальд. Его негромкий, охрипший голос сейчас напоминал шипение. – Люди говорят, что ты околдован! Что она заворожила тебя там, в Медном Лесу, и теперь ведет тебя и нас всех к гибели! Ты знаешь, что говорят? – быстро разгорячаясь, все громче шипел Асвальд, с какой-то торжествующей обидой, точно общая беда доставляла ему злую радость обвинять. – Что ее не берет сталь, но что если надеть ей мешок на голову и бросить в море, она не выплывет!
– Вы верите, что я околдован? – прервал его Торбранд, переводя взгляд с одного лица на другое. Доступны ему были только два: Хродмар по-прежнему смотрел в пол. – Вы верите? – повторил Торбранд, делая ударение на первом слове. – Если да, то о чем вы хотите говорить?
– Мы не верим, – ответил Эрнольв. – Мы не верим, конунг. Мы верим в кремневый молот, в меч Торгьёрда Принесенного Морем… в твой ум и твой дух. Мы не пришли бы, если бы не верили. Тогда мы говорили бы сразу с дружиной, но мы говорим с тобой. Мы верим, что ты по-прежнему с нами и поймешь нас.
– Чего вы хотите? – с застывшим лицом произнес Торбранд.
Все в нем рвалось пополам в ожидании неизбежного и неразрешимого противоречия: сейчас они потребуют убрать Хёрдис… И все обрывалось в пропасть. Он не мог идти на разрыв с ними, своими руками и корнями, но не мог предать женщину, которую пещера великана сделала частью его самого.
– Мы хотим, чтобы ты прекратил этот поход. С нас хватит. Когда бьются чудовища, людям нечего делать. А мы… Мы хотим сами вырастить своих детей. Никакая колдунья не сделает этого за нас.
Эрнольв замолчал, в гриднице стало тихо. Бывшие здесь хирдманы замерли в тишине, потрясенные и придавленные, но не возражали, а лишь выжидающе смотрели на конунга. И Торбранд молчал. Этих троих нельзя было призывать к доблести, как тех хёльдов и бондов, чьи дворы он сотнями объезжал, собирая войско. Они выросли, вдыхая понятие
– И… что бы ты ни решил… – с трудом выговорил Эрнольв, понявший молчание конунга как несогласие. – Мы не пойдем с тобой дальше.
Больше он ничего не добавил: все в этой гриднице отлично понимали страшную цену сказанных слов. По толпе хирдманов пробежало молчаливое движение.
Торбранд молчал. Он не мог упрекать этих людей, напоминать им их клятвы верности – они многократно исполнили свои обеты, и не признать этого означало проявлять тупую неблагодарность. Он не мог уговаривать их, потому что силам человеческим есть предел. Он не мог их заставить, потому что заставить можно только раба, а от него немного толка. Воины бывают только свободными, и свою жизнь они несут на острие клинка только по доброй воле.
Дети… У Хродмара двое, и у Эрнольва двое, и эти маленькие слабенькие ручонки держат их со всей крепостью божественной цепи Глейпнир. У Торбранда тоже когда-то были дети, и память о них вела его в эту войну… Но теперь, когда он назвал своей новой женой ту, что отняла прежнюю… А у Асвальда еще нет детей, и его род под угрозой…
Это решение, объединившее троих ярлов, что с детства соперничали между собой, для Торбранда конунга было приговором. Они не пойдут с ним дальше. И никто другой не пройдет, потому что без ярлов и конунг станет безруким калекой. Плохо лошадке без уздечки, говорил он порой, имея в виду, что лишь при твердой и уверенной власти племя добьется чего-то стоящего. А куда уздечке без лошадки?
Ни чудовищный тюлень, ни великан Свальнир, ни огненная Грюла не были для него столь ужасны. У него имелась твердая земля под ногами: племя, которое верило ему и следовало за ним. Сейчас земля задрожала и показалась непрочной, как туман, и Торбранд вдруг ощутил себя таким одиноким, что руки и ноги похолодели. А ведь ему еще возвращаться в Аскефьорд. Еще говорить людям, каждый из которых потерял близких в этой войне, что ненавистная квиттинская ведьма отныне будет его женой и их повелительницей. Как он это сделает? Как он посмотрит в глаза своим людям? Как?
– Прикажи нам возвращаться домой, конунг, – добавил Эрнольв, выжидающе глядя на Торбранда и твердо надеясь на согласие. Он не хуже Торбранда знал, что у конунга нет другого выхода, потому что без них он сможет немного. – Иначе во Фьялленланде никогда не вырастут поколения новых бойцов. Возвращайся с нами. И тогда… если люди спросят, зачем ты привел в свой дом нашего врага, ту, что так или иначе погубила кого-то в каждом из домов Аскефьорда и Фьялленланда… Мы скажем, что это действительно необходимо.