Корни гор
Шрифт:
Мощная рука, полупрозрачная, сверкающая рыже-желтыми пламенными отблесками, опустилась на Волчий Камень, целиком накрыв огромный валун, легко оторвала от земли, подняла и метнула.
С оглушительным свистом рассекая воздух, одетый пламенными отблесками камень пролетел над Острым мысом, и все живые, фьялли и квитты, в едином порыве пригибались, закрывали головы руками, поднимали над собой иссеченные щиты. Точно облако, полное огня, камень прочертил по темному небу пылающую дорогу и скрылся вдали, на севере, за невидимыми отсюда горами Медного Леса.
– И
Исполинская фигура Тюра утратила очертания, но дух его по-прежнему оставался здесь: тем же жадным пламенем горели постройки, так же звенели клинки и кричали умирающие, и в этих звуках снова слышались грозные пророчества бога войны. Держава квиттов погибла, разбитая вдребезги, и море слизало кровь с песка. И стояла на вершине Престола Закона торжествующая Хель, подняв руки к небесам и выкрикивая губительные заклятья.
Эрнольв ярл дольше других смотрел в небо. В Одноруком Асе он увидел самого себя. Дух воинственного и мстительного бога влил в его кровь новую силу и безграничную жажду убивать, но человек в нем боялся этого духа. Каждый воин служит ему своей жизнью и смертью, но взглянуть в его жестокие глаза, увидеть его истинный облик слишком страшно. Эрнольв стоял неподвижно, с усилием одолевая самого себя. Меч казался тяжелым, слишком тяжелым именно потому, что его могущество не знало пределов.
Когда Эрнольв опомнился и посмотрел вниз, во двор святилища, там показалось пусто. На том месте, где много веков лежал священный Волчий Камень, когда-то предрекший квиттам эту войну, теперь чернела глубокая яма.
Гримкеля Черной Бороды в святилище не было. Но Эрнольв не стал его искать: приговор Тюра уничтожил последнего конунга квиттов вернее мечей и секир.
Усадьба Белый Зуб, жилище Сигурда Всезнайки, стояла на выступе высокого каменистого фьорда на северной оконечности Квиттингского Востока. Обрывистые берега, образованные беловатыми песчаниковыми скалами, были так круты и высоки, что смотреть вниз, в густо-синюю воду, было отчаянно страшно. Эти белые скалы над синей водой казались стенами какого-то таинственного города духов, который вдруг является взору, когда вовсе не ждешь.
Белый Зуб обозначал границу земель, остававшихся под властью квиттов: дальше на север начинались пространства, два года назад занятые раудами. Но Сигурда Всезнайку так уважали за мудрость, благородный нрав и древний род, что сам Бьяртмар Миролюбивый, сладкоречивый и бессердечный конунг раудов, уже тогда прислал к нему своего родича Ингимара Рысь с уверениями, что ему нечего беспокоиться: рауды никогда не станут покушаться на его владения.
– Чтобы на что-то по-ку-ша-ть-ся, – усмехаясь, говорил потом своим людям Сигурд, – и у-ку-сить, надо ведь иметь во рту зубы, а не гнилые пеньки. Моя земля Бьяртмару Нечесаному не по зубам! Наши белые скалы
Сам Сигурд, несмотря на свои семьдесят четыре года, был довольно-таки крепок и даже сохранил большую часть зубов. Двигался он медленно, но при его осанке и гордо поднятой голове медлительность движений придавала фигуре величавость и внушительность. Его длинные густые волосы ничуть не поредели и оставались наполовину темными, а черные косматые брови делали взгляд умных глаз особенно значительным. Он опирался на резной посох, но использовал его больше для того, чтобы указать на что-то или стукнуть по загривку нерадивого работника.
– Я еще не так немощен, чтобы мне требовалась третья нога! – приговаривал Сигурд.
В последние годы усадьба наполнилась народом: здесь осели многие беженцы с Севера, и Сигурд давал приют всем, кто только мог поместиться в его просторном доме. Тем, у кого находились средства обзавестись собственным хозяйством, он выделял землю и помогал обустроиться. Во все стороны на день пути от усадьбы Белый Зуб под покровительством Сигурда Всезнайки жило теперь множество людей, и война, разорившая столько знатных родов, лишь прибавила ему силы и влиятельности.
Вся округа привыкла к мысли, что после Сигурда здесь будет хозяйничать Даг сын Хельги, внук Сигурда от его младшей дочери Хильдвин. И когда Рам Резчик, памятный многим здешним старожилам, вдруг привез парня, которого называл своим сыном от старшей дочери Сигурда, Мальвин, это событие заслонило даже войну. Кое-кто помнил, а остальные знали по рассказам, как Рам чуть ли не тридцать лет назад сватался к Мальвин, получил, как водится, отказ и как потом Мальвин исчезла из дома. Все знали, что Сигурд отказался от их преследования и дал дочери приданое. Но даже он сам не знал, что у нее остался сын!
Гельд сын Рама был скорее смущен, чем обрадован, когда впервые предстал перед Сигурдом. Рослый, величественный старик с золотым поясом на крашеной одежде и с резным посохом в руке, который Гельд принял за жреческий, показался ему самим Одином. Вот так, как в сагах бывает: шел один торговый человек ночью через дремучий лес и увидел широкую поляну, а на поляне двенадцать престолов, на которых сидели боги, и Один пребывал на почетном месте…
– Почему ты не сказал мне, что моя дочь оставила тебе сына? – спросил Сигурд у Рама. – Ты передал мне только то, что она умерла.
Сигурд обращался с нежеланным зятем без тепла, но спокойно и уважительно. Это было то самое уважение к другим, которое проистекает из уважения к самому себе, не имеющего ничего общего с надменностью. Гельд восхищался этим человеком, но как он ни примерял его к себе в качестве деда, привыкнуть к этой мысли не мог. Уж слишком роскошное родство для Гельда Подкидыша.
– К тому времени, как получилось послать тебе весть, я уже услышал дурное предсказание о нем, – отвечал Рам. С Сигурдом он держался почтительно, но замкнуто и даже мрачновато. – И я подумал, что нет причин огорчать еще и тебя этими вестями. Я забрал у тебя дочь, и дальше за нее и ее потомство отвечал я.