Корни гор
Шрифт:
Конунг даже не заметил перехода от яви ко сну: он по-прежнему шел и шел через Медный Лес. Он был совсем один, а вокруг беспорядочно, отрывисто мелькали видения то каменистых долин, поросших ольхой, орешником, осинниками, то горных склонов, где между бурыми плитами железистого песчанника поднимаются черно-зеленые старые ели. Ноги его ступали то по острым кремневым обломкам, то по мягким подушкам зеленого мха, то по темным коврам палой листы, то по розоватым гранитным выступам, укутанным лишайниками… Идет и идет… Камни и ели смотрят ему в спину, так что все время хочется оглянуться… Он сам не знает, куда идет; каждая нога кажется тяжелой, как валун, и глаза слипаются, точно он не
Путь заволакивает серый туман; он такой густой и вязкий, что ноги путаются в нем и не могут идти. В тумане сгущается темное пятно, и вдруг Торбранд различает в нем очертания женской фигуры. Она укутана серым ото лба до самых ног, она неясна, расплывчата, но откуда-то он твердо знает, что это именно женщина. Сама судьба с ее прихотливым женским нравом вышла ему навстречу. Торбранд вглядывается в ее лицо, но оно не дается, взгляд мягко соскальзывает с него. Сосредоточить на ней взор не получается: она стоит прямо перед ним и все-таки ухитряется спрятаться, как может только истинное колдовство. Да и есть ли у нее лицо? Торбранд знает, что должен о чем-то спросить ее, пытается открыть рот, но губы не двигаются, как каменные, и вместо слов на ум приходят какие-то странные сочетания звуков, которые даже он сам не понимает. Его охватывает растерянность, даже отчаяние: ведь ему обязательно нужно говорить с ней, от нее зависит все… Она молча стоит и ждет.
Ждет долго, бесконечно долго, и за это время они оба перетекают в какую-то другую вечность. И здесь очертания незнакомки уплотняются, сжимаются, в них появляется что-то знакомое, но совсем, совсем иное. Вместо женской фигуры перед Торбрандом возникает меч. Огромный, в человеческий рост, меч стоит на том же месте, где стояла женщина, и сохраняет, прямой и темный, какое-то удивительное сходство с ней. Вид меча делается все более ярким и резким, как будто зрение Торбранда чудесным образом обостряется настолько, что он начинает видеть не только внешнюю сторону, но и внутреннюю суть вещей. Этот меч живет и дышит, через него льются потоки внутренней силы, как в дереве сок стремится от корней к вершине. Он растет от корней гор и питается светом небес, в нем – сила и дух Медного Леса. Дорога судьбы привела Торбранда к нему, он должен взять его, или… Другого пути просто нет. Но каменно-тяжелые руки не могут даже шевельнуться.
Торбранд проснулся раньше всех, еще до рассвета. Было холодно, Арнгрим Пепельный, последний дозорный, таращил глаза в темноту. У ног его тлели головешки, и огонек иногда перебегал, будто головни высовывают язычки и ощупывают ими, как ящерки, нет ли вокруг чего съедобного. А вокруг царила тьма, такая же безграничная и безмолвная, как вечером. Из глубины этой ночи не выплыть… Но теперь Торбранд знал, что тьма эта смотрит на него тысячей глаз, зовет тысячей голосов. Она понимает даже те нелепые слова, которые приходили ему на ум во сне. Она ждет его и только его.
– Дальше я пойду один, – сказал Торбранд, когда его товарищи проснулись. – Так хочет моя судьба. Во сне она подала мне знак. Если моя судьба добра, я справлюсь без помощников, а если нет – никто не должен гибнуть со мной. Идите к Совьему перевалу. А я пойду искать свою судьбу.
Никто из четверых не спорил. Торбранд случайно поймал взгляд Хаграда. Парень смотрел на него, как на мертвого. За ночь лицо конунга осунулось, нос стал казаться еще длиннее, тени под глазами потемнели, тонкие губы побледнели, и даже кожа стала
Невидимая, но близко ходившая судьба звала Торбранда сотней тонких, тихих, как шепот сквозь сон, голосов. Крадучись, они выползали из-под каждого камня, слетали с каждой ветки и опутывали его незримой паутиной. Никогда раньше Торбранд конунг не отличался способностями, хоть сколько-нибудь похожими на ясновидение. Но сейчас Медный Лес понемногу подчинял его своей власти, втягивал в себя и говорил все более открыто и прямо. Медный Лес выбрал того, кто был ему нужен, а остальных даже не замечал.
Пути разошлись: четыре хирдмана повернули на северо-запад, а Торбранд конунг один направился прямо на север. Именно туда звал тайный голос, и он, человек, слышал его так же ясно, как серые гуси слышат голос северных озер, который весной зовет их на родину. С легким мешком, луком за спиной и мечом у пояса, Торбранд спустился с горы и вскоре пропал меж елей.
– За конунгом ночью приходила его фюльгья, – шептал Бранд то Арнгриму, то Хаграду. – Мы ее не видели, а он видел. Может, даже сейчас видит, она идет впереди него.
– Как фюльгья когда-то привела к нам Вильмунда сына Стюрмира, – добавил Рагнар Полосатый, хорошо помнивший тот день два года назад.
– Неужели… неужели пришел его срок? – Хаграду было жутко при мысли, что конунг, столько лет водивший фьяллей в победоносные походы, исчерпал свою удачу. От этой мысли делалось темно и холодно, как если бы погасло солнце.
– Сильные люди одолевают судьбу! – грубовато ободрил его Рагнар. Он-то знал, что ни победы, ни поражения почти никогда не бывают окончательными. – Когда дело дойдет до встречи, еще неизвестно, кто кого возьмет за горло: фюльгья его или он фюльгью.
Арнгрим, Рагнар, Бранд и Хаград долго смотрели в ту сторону, где скрылась высокая, худощавая и до жути одинокая среди деревьев фигура Торбранда. Они думали, не суждено ли им стать последними людьми, кто видел его живым. И не будет ли сага о Торбранде Погубителе Обетов иметь такой туманный, загадочный конец? «И тогда конунг один ушел в Медный Лес, и о том, что с ним там приключилось, ничего не рассказывается…» И каждый, кому придется слушать эту сагу длинными зимними вечерами через сто и двести лет, еще долго будет ворочаться под своим одеялом, мысленно смотреть вслед ушедшему, поглоченному Медным Лесом, и ощущать прохладную пустоту в груди.
Целый день Торбранд шел, не выбирая дороги и не боясь сбиться с пути. Все горы Медного Леса напоминали ему те, что он видел во сне, и каждый миг он ждал, что сейчас впереди возникнет туманная женская фигура. Он не испытывал ни страха за себя, ни тревоги об оставленном, ни неуверенности. Он оторвался от человеческого мира, в котором прожил тридцать семь лет и которым пытался править, и теперь содержание его жизни составляло совсем другое. Он не вспоминал о войне, а если вспоминал, то как о чем-то далеком и постороннем. Квиттов ему больше нечего опасаться. Сейчас у него совсем другой противник – судьба, и он должен одолеть именно ее, чтобы получить право продолжать войну с людьми. Здесь он должен править только собой и отвечать только за себя, но во всей полноте. Здесь его видели насквозь и знали о нем больше, чем он сам, и Торбранд был спокоен, как тот, чей жребий не оставил места сомнению.