Корни гор
Шрифт:
Но короткий всплеск ярости тут же сменился новым приступом ужаса. Не может быть, что все это – на самом деле.
– Лучше уж в жертву! – едва разжав губы, буркнула она.
– Может, и так, – вздохнула Сольвейг, не зная, что предпочла бы для себя. – Знаешь, говорят, что если знатную девушку приносят в жертву Одину, то она становится валькирией. Так что для тебя там все сложится гораздо лучше, чем могло бы сложится на земле. Твоя судьба – счастливая! Подумай только – ты станешь валькирией!
Борглинда подумала и вообразила себя верхом на огромном диком коне, черном, как уголь, с горящими
С той первой встречи в день возвращения Гельд искал нового случая поговорить с Эренгердой, хотя сам толком не знал, что хочет ей сказать. Пережитое во время похода так изменило его, что он утратил почти всю свою жизнерадостность и разговорчивость. Ночами он плохо спал, но и днем ему наяву мерещились те две битвы, особенно первая, в Пестрой долине. В ушах стоял оглушающий звон клинков, смешанный с криками человеческой боли и ярости; ощущение смерти, висящей в воздухе и каждый миг наносящей тысячу ударов, наваливалось и душило. Гельду казалось, что он отравлен этой смертью, что он принес ее, душную и грязную, и сюда, в Аскефьорд, и что ему никогда от нее не избавиться! Во все случившееся верилось с трудом, а мгновения веры ужасали. Неужели это он, Гельд Подкидыш, находился внутри этого кошмара, наносил удары людям, которых видел впервые в жизни, убивал тех, кого даже не успел разглядеть? Фигуры и лица мелькали в памяти отрывочно, но возвращались вновь и вновь. Хьёрлейв как-то похвалил его: он не струсил, ничем не опозорил себя. Хотел подбодрить. Гельд не ответил и лишь криво усмехнулся. Да он же просто ничего не соображал, вот и не вспомнил, что можно струсить!
– С тобой так бывало когда-нибудь? – только раз спросил он у Слагви, которому одному и мог доверить эти не слишком почетные ощущения. – Хотя бы в первый раз?
– Нет. – Слагви подумал и медленно помотал головой. Раньше он выдавал ответ на любой вопрос раньше, чем тот был задан, а теперь приобрел привычку думать, как будто пытался через моря и горы услышать мнение брата. – С нами не бывало. Мы же с детства… Хоть наш отец никогда в походы не ходил, но мы росли почти что в конунговой усадьбе… Сам Торбранд нам мечи повесил в двенадцать лет.
– А я нет. – Гельд тоже мотнул головой. – Я раньше дрался, когда меня хотели ограбить. А те квитты… Они мне ничего не сделали. Зачем я проливал кровь, ради чести… чужого конунга?
– Он – твой конунг. – Слагви ответил удивленным взглядом.
Гельд промолчал. Он назвал Торбранда своим конунгом только ради Эренгерды, а сам Торбранд после похода казался ему даже более чужим, чем раньше. Все существо Гельда отталкивалось от той кровавой жути, которой для него стала жизнь воина, и в душе он уже почти простился с Аскефьордом. Единственным, что его здесь держало, была Эренгерда. Ради нее он ввязался в эти дикие дела, она одна могла и вознаградить
Промучавшись несколько дней, Гельд явился в Висячую Скалу. Кольбейн ярл, стоявший в дверях, посмотрел на него не слишком дружелюбно и тут же скрылся, лишь слегка кивнув. Понятно, что ему здесь не рады, будто он невесть как их обидел! Ну и понятия у этих потомков Ярла – они обижаются даже на то, что их кто-то полюбил! Но может же он навестить Хьёрлейва, который, кстати, приходил свататься вместе с ним, а принят здесь как дорогой гость.
Эренгерду он встретил еще во дворе. Глянув на него, как на одного из множества знакомых, она приветливо кивнула и хотела пройти мимо, но он тронул ее за руку:
– Постой!
– Что тебе? – Эренгерда быстро взглянула ему в лицо, и он понял, что ее спокойная приветливость наигранна. – Чего ты хочешь? – торопливо и тревожно зашептала она. – Ты мне уже все сказал, еще до похода, и я на все тебе ответила. Не ходи сюда! Хватит дразнить судьбу…
– И все? – Гельд не выпускал ее руки и смотрел в глаза с такой напряженной болью, что она не решалась вырваться и уйти.
Сердце ее задрожало: сейчас девушка была слишком восприимчива к любому страданию. Ей вспомнилась зима, первое появление Гельда, когда ей было так приятно смотреть на него, когда ее томили неясные, но сладкие ощущения, кружившие голову и глушившие разум. Она образумилась, а он, как видно, нет; ей было жаль его, но помочь тут нечем. Эту рану не исцелит отвар лапчатки…
– Не мучай себя и меня, – попросила она, отнимая руку. – Все это надо забыть. Ничего не выйдет, ты же понимаешь…
– Но почему? – с тоской и какой-то яростью воскликнул Гельд. – Почему? Чем я хуже других? Я – хирдман конунга, я был в походе! Ведь мне этого не хватало? Ты же так говорила! Чего еще не хватает? Или ты все ждешь конунга?
– Я не жду конунга. А ты… Да, ты хирдман, но… Мне не кажется, что ты счастлив.
– Я выжил, – Гельд попытался усмехнуться. – И этим я лучше многих, кто теперь обнимает в Валхалле валькирий. Это ли не доказательство удачи?
– Я говорю не об удаче. Я говорю о счастье.
– Я буду счастлив, когда получу тебя! – Гельд не мог сохранить спокойствия, слыша эти бессвязные речи. – Я люблю тебя! Я все это сделал для тебя! Ты знаешь что, – тихо добавил он.
Эренгерда побледнела, вспомнив Орма Великана.
– Для меня? – прерывисто дыша и не поднимая глаз, ответила она. – Человек должен добывать славу… занять место в жизни получше… не для меня. Не для женщины, а для себя. Такая доблесть… на случай… недорого стоит.
Гельд чуть не застонал.
– Чего же ты хочешь? – еле выговорил он, изнемогая от тоски при виде ее прекрасного лица, такого знакомого и такого отрешенного, точно она стоит здесь, а ее душа – далеко-далеко. Он и обращался уже не к ней, а к своей злой судьбе, которая поначалу поманила его так приветливо, но завлекла на такие мучения. – Если я тебе не нужен, зачем ты дразнила меня? Зачем обещала…
– Я… Я не обещала…
– Обещала! Не словами, так… Ты же говорила, что любишь меня!