Корабли Санди
Шрифт:
— А белого кита ты не видел? — спросила Ата.
— Белого не видел.
— Что такое романтика? — спросила Ата. — Почему она так влечет? Почему влечет недоступное?
Я процитировал ей слова Нансена. Они записаны у меня в дневнике, и я помнил их наизусть:
— «Романтика… Она вдохновляет людей к познанию, ведет их вперед. Романтика рождает в людях дух отваги и извечное стремление преодолевать трудности на непроторенных путях исканий. Романтика придает человеку силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина
— Как хорошо сказано! — прерывисто вздохнула Ата. — А знаешь, Санди, и ты и твоя мама всегда стояли по ту сторону обыденности. Вот почему меня так влекло к вам. Если я что ненавижу, так это обыденность… Твоя мама умеет делать из будней праздник. Ты весь в нее. Только ей всю жизнь ме-1няли делать праздник. Знаешь, какую жену нужно было твоему отцу? Чеховскую Душечку! Ты не такой!
— А ты знаешь, какую жену нужно мне? — бросился я словно с обрыва.
Я крепко схватил ее за плечи и, зажмурившись, стал осыпать поцелуями щеки, лоб, нос, что попадется. Инстинктивно нашел ее крепко сжатые губы.
Долго мы ходили вдоль моря и целовались в каждом пустынном месте.
Потом я вспомнил о матери и предложил Ате тут же пойти и сказать ей обо всем. Ата согласилась. Мама была в ту ночь на дежурстве, и мы отправились прямо в клинику, предварительно позвонив ей. Мама вышла к нам в вестибюль, где на диване спала дежурная санитарка. Было около трех часов ночи. Мама была в белом халате и косынке. Лицо казалось утомленным, но глаза сияли. У мамы очень лучистые глаза. Товарищи всегда это замечали: «Санди, какие у твоей мамы красивые глаза!» Наверное, это потому, что у нее отличное зрение и глаза никогда не болели.
— Санди, скажи сам! — вдруг испугалась чего-то Ата.
К ней так не подходила робость… Но она именно заробела. Мама, улыбаясь, смотрела на нас. Я обнял маму и горячо поцёловал, сбив белую косынку.
— Мама! Ата сейчас согласилась быть моей женой.
Я смотрел то на маму, то на Ату. Ата стояла пунцовая от смущения, не решаясь поднять глаза.
— Ну что ж, я ведь ждала этого, — сказала мама, как мне показалось, грустно, но сна просто устала. — Я рада, Ата, что ты полюбила моего сына!
Мы помолчали, испытывая почему-то неловкость.
— Пойдемте в сад, — предложила мама. — Я могу побыть с вами четверть часика.
Мы вышли в сад под знакомые созвездия. Ночь была безлунная, зато звезды сверкали очень ярко. В темноте шумели тополя. Пахло морем, травами и какими-то лекарствами, наверное из больницы.
— Тетя Вика, вы правда ничего не имеете против? — е той же так непохожей на нее робостью спросила Ата.
— Нет, Ата, я ничего не имею против. Я очень хочу, чтобы Санди был счастлив. И тебе хочу счастья! Вы очень разные… Никогда не требуйте друг от друга больше, чем другой может дать. Старайтесь дать другому радость.
Мы дошли до конца сада, а потом вернулись назад.
— Когда-то я очень хотела иметь еще и
— Я буду называть тебя мамой! — сильно волнуясь, воскликнула Ата. — Теперь у меня есть наконец мать!
Ата расплакалась и бросилась маме на шею.
Мама успокоила ее, горячо расцеловала нас обоих и ушла к своим больным.
Я пошел провожать Ату. Мы шли молча, взявшись за руки, подавленные обилием чувств, а рассвет словно шел нам навстречу. Небо все светлело, все изменялся его цвет, пока не стало розовым, как мои мальчишечьи мечты…
Вот на этом бы и закончить книгу о детстве и юности Санди, о его кораблях — настоящих и игрушечных. Но когда сказана не вся правда — это есть та же ложь…
Пришел ко мне Ермак, мой верный товарищ. Как всегда, я очень обрадовался ему. Спросил, как себя чувствует Ата, которую я не видел со вчерашнего дня.
— В институте, — коротко ответил Ермак и спросил, где тетя Вика.
Узнав, что мама пошла по магазинам, кивнул довольно головой и сел возле бригантины с алыми парусами. Я стал шарить по шкафам, ища, чем бы его угостить.
— Представь, что я теперь всегда сыт, — засмеялся но очень весело Ермак. — Сядь, Санди, мне надо с тобой поговорить.
У меня заныло сердце, потому что мы привыкли с Ермаком понимать друг друга без лишних слов. Но на этот раз он был подробен.
— Слушай, Санди, дружище, — начал он, — я никогда тебе этого не говорил. Помнишь, еще в пятом классе, когда я впервые увидел тебя… Я тогда подумал, что дружить с тобой — это самое большое счастье на свете. Два года, пока я не подружился с тобой, не было у меня другой мечты. Мы с Атой были двое одиноких ребят, полусирот, но она всегда мечтала о матери, а я — о друге. И мне уж так хотелось, чтоб этим другом был ты.
Вот уж действительно удивил он меня.
— Ермак! Вот балда! Но именно ты избегал меня, как черт ладана. Я тебя еле заполучил в друзья, и то с маминой помощью. Отчего же ты меня избегал?
— В третьем классе мне тоже нравился один мальчишка. Хороший он был… Теперь умер. Мы подружились. Он пригласил меня к себе. А потом… его родители запретили со мной дружить. Узнали, что мой отец сидел в тюрьме. Мне не было тогда и десяти лет. Но что я тогда перенес!.. Вряд ли забуду.
— Ты боялся, что и на этот раз…
— Ну да… Ведь я не мог знать, что у тебя такая мать. Твоя мама — лучший человек из всех, кого я знал. И ты, Санди, такой!
— Брось… что ты!
— Ты показал себя настоящим другом и в той истории, и всегда. Я очень тебя люблю, Санди!
— Да что ты выдумал объясняться в любви? Работа в угрозыске делает тебя сентиментальным.
Ермак растерянно усмехнулся. На лбу его выступил пот. Он вдруг сильно побледнел. У меня упало сердце.
— Что случилось? — спросил я серьезно.
— Ата тебя не любит, — бухнул Ермак.