Корабли Санди
Шрифт:
Римма выступила молодцом. Щеки ее, обычно бледные, разгорелись, глаза блестели, она даже похорошела. Иван глаз от нее не отрывал. «Может, они влюблены друг в друга?» — подумал я.
— Не понимаю, как мы, тысячный коллектив, терпим в своей среде человека, совершившего такую подлость?
— Говорите о Зайцеве! — перебила ее Вера Малинина.
— Это неразрывно связано, — отпарировала Римма. — Ведь в газете написано черным по белому, что именно благодаря плохому влиянию бригадира совершили преступление Зайцев и Кочетов. А на деле получается — и плохого влияния не было, и преступления никакого не было. Просто так получилось, что некий вор и негодяй сыграл на руку заместителю
Ну, если мне хлопали, то Римме устроили настоящую овацию. Корреспондент что-то записывал, торопясь, в свой блокнот.
На трибуне незнакомая мне пожилая работница из кузнечного цеха, в синей сатиновой блузе и черной юбке — прямо с работы.
— Это ведь… комсомольское собрание, — нерешительно промямлил Женя, взглянув на Веру Малинину.
Она хмурилась, нервно кусала губы и все закладывала за ухо льняную прядку волос. Веру Малинину я знал. Неплохая, вообще-то, девушка, старательная, активная, но она привыкла уважать Родиона Баблака. А главное — привыкла к штампу, считала, что только так, по штампу, и должны все действовать. Вот почему она насторожилась, когда увидела эту пожилую женщину.
Работница обратилась к ребятам:
— Прошу меня выслушать. Специально пришла!
В зале поднялся такой крик, что Женя торопливо махнул рукой. Женщина живо взобралась на эстраду, стала рядом с кафедрой и пригладила без того гладкие волосы. В руках она держала цветастую капроновую косынку.
Приведу ее выступление целиком, как привел его целиком московский корреспондент в своем очерке.
— Товарищи комсомольцы, я тоже была комсомолкой здесь же, на этом самом заводе, пока не выбыла по возрасту. На морзаводе я работаю прессовщицей более двадцати лет. Здесь и мужа нашла, только развелась с ним скоро — характерами не сошлись. Осталась с двумя детьми. Сами понимаете, нелегко одной-то… Бабка слепая помогала мне, да много ли помощи от слепой? Придешь с работы — хоть за что хватайся: на базар беги, по магазинам. Здесь постоишь, там постоишь — обед надо готовить, в комнате прибрать, постирать, выгладить, зашить что — на мальчишках так все и горит. Все давно уснут, а я все вожусь. Часа свободного не было детям уделить…
И просмотрела я своего старшенького… Теперь в колонии отбывает. А за ним и младший — погодки они у меня — по той же дорожке было пошел… Все, как у того вначале. И просила я его, и порола — ничего не помогает. Работаешь и слезами заливаешься: пропал и второй сын! Засосут его ворюги эти проклятые. Я бы их всех постреляла, чтобы зараза от них не шла. И вдруг смотрю: другой какой-то стал парнишка. Повеселел, подобрел, совесть в нем проснулась. Приду с работы — он мне уже все прибрал, за хлебом сбегал. Бабка не нахвалится внучком — правнук уж он ей. Ласковый, говорит, такой стал! И только разговоров у него про какого-то Ермака. После уж узнала, что это наш, морзаводской, на стапеле работает, в бригаде коммунистического труда.
То этот Ермак везет их в лес на какой-то кордон, то на маяк, то им рассказывает про своего друга, какие тот умел делать корабли, когда был совеем маленьким, то книжки им… Сам чуть постарше этих пацанов, ростом то он и совсем не вышел, а сумел заставить их уважать его, а потом и самих себя… А уж кто понял, что и он человек, ни в жизнь не пойдет воровать. Только одни ребята знают, что для них сделал Ермак Зайцев. А мне вернул сына. По гроб жизни буду ему благодарна! И ведь не для показухи возился с ребятами, на заводе-то долго не знали даже об этом. Благородно, без лишних слов делал свое дело. Никто не заставлял, не поручал.
Да вы спросите у инспектора детской комнаты милиции — она мне сама говорила… Ведь они уж и руками развели, ума не могли приложить, что с этими сорванцами делать. Всё в колонию хотели отправить. А им говорят: подождите в колонию, отвлекайте от улицы, от тех, кто развращает, ребят. «Отвлекайте»! Не каждый это умеет, хоть и деньги за это получает. А Ермак пришел и повернул их, сорванцов этих, к свету. Не каждому это дано…
Вот теперь я и задам вам вопрос: могу ли я поверить, что Зайцев сам совершил кражу? Да никогда не поверю! Почему ж тогда Олежка мой больше не ворует? Табаком бросил баловать. Сам пошел в школу определяться. Говорит, Ермаку будет приятно, когда узнает. Малые дети и то не верят, что Ермак мог ограбить. Как же вы будете такого комсомольца исключать? Потом ведь в глаза ему будет стыдно взглянуть…
Женщина низко поклонилась и также быстро и живо — только косынка, которую она комкала все время в руке, мелькнула — сошла с трибуны и скрылась в переполненном зале.
В таком духе выступали и все остальные, кроме, конечно, Веры Малининой. Когда она стала доказывать, что раз арестован — значит, преступник, значит, надо исключать, все возмутились.
— Никакой он не грабитель!
— Разберутся и выпустят.
— Рано исключать!
— Зайцев — отличный парень!
Так ей и не дали говорить. Махнув растерянно рукой, она села по привычке за стол президиума, хотя сидела до того в первом ряду. Забыла, наверно, от расстройства.
Последним взял слово дедушка, и сразу стало тихо-тихо. Всем хотелось услышать, что скажет секретарь заводского комитета партии, всю жизнь проработавший на морзаводе.
Дедушка был предельно краток. Строго посмотрел на притихший зал, вздохнул, вытер платком пот со лба.
— На заводе у нас Зайцев работает с год. Работает хорошо. В бригаде коммунистического труда. Но я его знаю уже лет пять. Он дружит с моим внуком. Я всегда радовался этой дружбе, радуюсь и сейчас. Считаю, что Ермак много дал моему внуку. Зайцев отличается высокими моральными качествами. Меня всегда поражали в нем не только честность, добросовестность, самоотверженность, какая-то недетская доброта к людям, но и редкая в таком юном возрасте сила духа, умение влиять на окружающих, делать их лучше. Про себя я называю его «мальчик из будущего». Преступления он, товарищи, совершить не мог. Пусть юристы пораскинут мозгами, как это доказать.
Насчет исключения из комсомола… решайте сами, не маленькие. Ваши деды в таком возрасте революцию делали. Отцы в семнадцать лет шли на фронт и показывали чудеса героизма. Героизм честности, пожалуй, трудное будет. — Дедушка пристально посмотрел на вспыхнувшего под его взглядом Женю Терехова. — Но без правды и честности коммунизм не построишь!
Приступили к голосованию.
— Кто за то, чтобы исключить Зайцева из рядов комсомола? Никого… Кто за то, чтобы оставить Зайцева в организации? Единогласно!
Терехов поднял свою руку вместе со всеми.
Пришел я домой веселый, хотя устал и проголодался.
— Ермака не исключили! — закричал я еще с порога. — Единогласно! Все за него!
— Это хорошо! — сказала мама, но как-то странно, будто у нее не было сил радоваться. Она стояла у окна и смотрела на улицу.
— Мама! Что-нибудь случилось? — Невольно я повернулся, ища Ату, торопясь ее обрадовать, и даже испугался…
Она лежала на спине, глаза ее были завязаны куском белой материи.