Корабли Мериора
Шрифт:
Халирон не стал тратить голос на бессмысленный спор. Он повернулся, сверкнув созвездием топазов, затем поставил ногу на перекладину стула с раздражающе мягким сиденьем и поудобнее взял лиранту. Едва ли эта чванливая публика знала, что он держит в руках последнюю паравианскую лиранту. Впрочем, для них вполне сгодилась бы и та, чьи звуки они с Медлиром слышали по дороге сюда.
Халирон взял пробный аккорд. Инструмент был настроен безупречно, и сейчас, вопреки своей любви к некоторой театральности, старик не стал подкручивать колки. Он приглушил ладонью струны и тряхнул головой.
Из-под пальцев стремительно полилась мелодия.
А Халирон все сильнее овладевал вниманием знатной публики. Вскоре гости уже не задумывались, почему он выбрал именно такую мелодию. Наверное, понял, что спорить с мэром глупо и опасно, вот и решил загладить свои дерзкие слова. Искрометные аккорды расшевелили едва ли не всех присутствующих, и джелотская знать, улыбаясь и оставив спесь, притопывала в такт музыке.
Медлиру в бока упирались древки двух алебард, но не это угнетало его. Веселые аккорды разрывали ему душу. Медлир закрыл глаза, чтобы не видеть происходящего, и старался не думать о скорой развязке. Халирон играл вступление к балладе, специально сочиненной им для сегодняшнего празднества. Сколько Медлир ни просил, старик так и не исполнил ему эту балладу.
Звуки, точно стайки юрких ласточек, уносились под своды зала. Кто-то из гостей усердно «помогал» менестрелю, хлопая в ладоши. Мэр глуповато улыбался. Даже его капризная жена осклабилась и уронила веер в тарелку с недоеденным тортом. Еще немного, и гости повскакивали бы с мест и принялись танцевать. Однако Халирон лишил их этого удовольствия. Он вновь тряхнул головой и запел.
Плененный Медлир ожидал услышать что-нибудь едкое и злое, а услышал… бессмысленный набор слов, связываемых лишь рифмой и ритмом мелодии. Лиранта помогала мастерски соединять гласные и согласные звуки, и они вспыхивали, будто самоцветы на богатой шпалере. Гости сочли это продолжением развлечения. Именитые дамы, сдавленные тугими корсажами своих душных нарядов, раскачивались из стороны в сторону, точно подружки завсегдатаев таверны. Их мужья гикали, стучали каблуками и прихлопывали в ладоши. Веселье передалось даже гвардейцам, и некоторые из них ударяли древками алебард по полу.
Перемена наступила незаметно. Только Медлир сумел уловить момент, когда слова баллады вдруг обрели смысл; первые три строчки гости пропустили мимо ушей, продолжая качаться и хлопать. Потом им вдруг показалось, что они слышат ехидные и язвительные словечки. Халирон успел пропеть еще несколько строк, пока гости сообразили, что им ничего не почудилось, а к обидным словечкам добавились знакомые имена. Халирон не просто перечислял самые громкие и скандальные сплетни последних шести месяцев. Он с убийственной точностью связывал одни события с другими, беспощадно выдавая альковные тайны и тайны городских властей, грязные помыслы и не менее грязные делишки. Благочестие джелотской знати и законопослушание отцов города летели прочь, как сорванные карнавальные маски. Произвол, подкуп, похоть — вот что правило Джелотом.
Бездумное веселье прекратилось. Мужья с ненавистью глядели на своих неверных
Сочиненная баллада была не просто злой песней оскорбленного менестреля. Старик оставлял жителям Джелота своеобразное наследие. За все унижения, какие ему довелось вынести в этом городе, он посеял в сердцах виновных семена внутренней ненависти. Либо огонь пробудившейся совести исцелит джелотцев, либо их взаимная вражда только усилится, перекинувшись и на их потомков.
Последними громкими и сверхъестественно гармоничными аккордами Халирон словно подвел черту под своим приговором и снял с себя невидимую судейскую мантию. Лиранта смолкла. Старик выпрямился, положил лиранту на стул, затем вышел вперед и коротко поклонился. В тишине заскрипел другой стул. Правитель Джелота вскочил на ноги.
— Как… как ты смел? — срывающимся от ярости голосом вопросил он. — Кто позволил тебе бесчестить моих гостей?
— Бесчестить? Я лишь воздал должное гостеприимству вашего города, — ответил Халирон, облизывая пересохшие губы.
Старый менестрель невозмутимо наблюдал, как мэр колотит кулаками по столу. Крахмальная скатерть взгорбилась буграми. С жалобным звяканьем запрыгали тарелки, на пол с прощальным звоном покатились бокалы.
— Я не раб и не паяц, чтобы петь по принуждению или за горсть монет веселить толпу. Но я до конца выполнил все, что от меня требовалось.
Его слова прорвали последний заслон тишины, еще владевшей гостями. Собравшиеся вскакивали с мест, размахивали руками и выплескивали потоки брани, не стесняясь в выражениях.
Медлиру оставалось лишь мысленно сыпать проклятиями: любая попытка вызволить Халирона с помощью рукотворных теней сразу же разоблачит его самого. И что потом? Новость непременно дойдет до Лизаэра, а там — новая армия, новый поход, новое кровопролитие и гибель множества невинных людей. В отчаянии Медлир взмахнул скрученными веревками и ударил по лицу стоявшего слева гвардейца. Тот упал навзничь, но успел взмахнуть алебардой. Ученик Халирона легко увернулся от этого удара. Второй гвардеец был хорошо ему знаком. Они вместе стреляли из лука и находились почти в приятельских отношениях. Бросив свою алебарду, этот гвардеец подскочил к Медлиру и крепко обхватил его запястья.
Их ожесточенная потасовка осталась незамеченной. Тем временем мэр приказал взять Халирона под стражу. Гвардейцы направились к менестрелю. Не доходя до старика, их разъяренный коренастый командир вдруг замахнулся, намереваясь рубануть сплеча.
Халирон инстинктивно согнулся, прикрывая собой бесценную лиранту. Удар командирского кулака пришелся ему в висок. Старик зашатался и попятился. Налетев на стул, Халирон потерял равновесие и упал прямо на лесенку подиума. Громко хрустнули деревянные ступеньки. Крика Медлира не услышал никто; он был беззвучным.