Корабль судьбы (Том II)
Шрифт:
– Эй, погоди!
Малта остановилась. Неторопливо повернула голову, глянула на него через плечо. И вопросительно подняла одну бровь.
– Иди сюда! Я отводить твоя до капитана Дейяри! Говоря так, старпом манил ее к себе рукой, чтобы она наверняка его поняла.
Малта еще чуть-чуть выждала и вернулась, храня молчаливую гордость.
Как и следовало ожидать, капитанская каюта, расположенная на самой корме, являла собой разительную противоположность голому закутку, где ютились Малта с сатрапом. Здесь имелся большой и выпуклый, «фонарем», иллюминатор, даже скорее окно; на полу лежал толстый ковер и стояло несколько удобных кресел, да и пахло не парашей, а душистым табаком и иными травами для курения. В углу виднелась постель капитана: не какая-нибудь жесткая и узкая койка, а самая настоящая кровать с пышной
Сам капитан восседал в одном из кресел, вытянув ноги и держа в руках книгу. На нем были толстые теплые штаны и мягкая серая шерстяная рубаха. Капитан сидел в хороших носках, защищавших от сквозняков; ботфорты, спасение от палубной сырости, стояли возле двери.
При виде такой обстановки Малта испытала мучительное желание немедленно переодеться во что-нибудь столь же чистое, теплое и сухое. Что до капитана, то он раздраженно оторвал глаза от книги. Увидев Малту, он рявкнул на старпома, должно быть спрашивая, что это за явление. Старпом не успел раскрыть рта в ответ – Малта вклинилась в разговор до того ловко, словно всю жизнь этим занималась.
– Льюфей Дейяри, – сказала она. – Я здесь по милостивому соизволению своего господина и государя, сатрапа Касго. Я пришла, дабы предложить тебе исправить совершенные тобою ошибки, пока они не сделались неискупимыми.
Говоря так, она с прежним холодным достоинством смотрела капитану прямо в глаза.
Очередь была за льюфеем, но тот не торопился отвечать. Ожидание затягивалась, и с каждым мгновением в душе Малты росла зловещая убежденность. Она проиграла. Она просчиталась – и проиграла. Сейчас он велит свернуть ей шею и выкинуть за борт. Она не позволила страху отразиться на своем лице. Нет! Лишь надменная холодность. Переливчатые камни на пальцах, цветочная корона на голове… Нет, не цветочная, а самая настоящая, из чистого золота! И ох, до чего же тяжелая. Она ощутимо пригибала голову книзу. Малта выше подняла подбородок, чтобы выдерживать золотой вес, и продолжала смотреть прямо в бледные зенки Дейяри.
– По милостивому соизволению… – наконец отозвался капитан.
Голос у него был совершенно бесцветный. Зато акцента – ни малейшего.
Малта едва заметно кивнула.
– Мой государь наделен терпением, превосходящим понятия обычных людей, – продолжала она. – Когда мы только попали к вам на борт, он был готов извинить тот нелюбезный прием, который нам здесь оказали. Он говорил мне: «Капитан наверняка слишком занят, управляясь с множеством людей, снятых вместе с нами с галеры. Ему нужно выслушать массу сообщений, обдумать и принять десятки решений…» Ему ли, сатрапу, не знать, что такое ответственность начальствующих! Он убеждал меня не принимать близко к сердцу оскорбительное невнимание, встретившее его на этом корабле. «Капитану необходимо время, чтобы приготовить мне достойный прием, – сказал государь. – Скоро на пороге этой конуры, где нас временно поселили, появится посланник льюфея…» День шел за днем, но милосердный монарх усматривал все новые оправдания для тебя, капитан. Сперва он предположил, что ты нездоров; потом – что боишься потревожить его, ведь он сам только-только поправлялся после перенесенных опасностей и трудов. А может, говорил он, ты просто не подозреваешь, какого рода почести должны быть оказаны джамелийскому самодержцу? Видишь ли, наш милостивый государь в определенной степени равнодушен к личным удобствам. Подумаешь, голый пол и помои вместо еды! При его мужестве это все равно что отдых после тех лишений, коих он натерпелся в Дождевых Чащобах, а врожденное великодушие заставляет его полагать, что, возможно, на этом судне просто не имеется лучшей каюты. – Малта обвела капитанские хоромы красноречивым взглядом. – Но я, как верная раба своего великого господина, просто не могу позволить себе такого смирения! А уж что станут говорить про все это в Джамелии…
Последнюю фразу она произнесла вполголоса, как бы размышляя вслух.
Капитан поднялся. В явном смятении почесал кончик носа. И перво-наперво махнул рукой старпому, еще торчавшему у входа: убирайся, мол! Тот мгновенно исчез с глаз и плотно притворил за собой дверь. Капитан продолжал хранить внешнюю невозмутимость, хотя от всего услышанного его внезапно прошиб пот: Малта чувствовала запах.
– Мне говорили что-то такое, но я не очень поверил, – сказал
Малта решила поставить на кон все. Она стерла с лица последние остатки учтивости и ответила тихо, но тоном обвинения:
– Ты знаешь, что это действительно так. Утверждать, будто не распознал царственную особу – скверная отговорка, господин мой!
– А ты небось – придворная дама? – съязвил калсидиец.
Малта не дрогнула.
– Конечно же нет, – сказала она. – Думаю, ты уже догадался по моему выговору, что я из Удачного. Я лишь ничтожнейшая из его служанок, удостоенная счастливой судьбы оказаться при нем и служить ему в час нужды. Это честь, коей я ни в малейшей степени не достойна, в чем и отдаю себе полный отчет! – И Малта пустила в ход очередной козырь: – Утрата Сердечной Подруги, госпожи Кикки, постигшая государя на борту калсидийской галеры, тяжким камнем легла на его сердце. Не то чтобы он винил капитана, но… Ты же понимаешь льюфей: если Подруга, а затем и сам сатрап скончается от невыясненных причин среди калсидийцев, ваше гостеприимство будет подвергнуто немалому сомнению! – И очень тихо добавила: – Как бы не узрели в том политической подоплеки в определенных кругах.
– Если только эта весть до кого-нибудь доберется, – хмуро заметил капитан, и Малта задумалась, уж не перегнула ли она палку. Но последующие слова льюфея вновь воодушевили ее, ибо он осведомился: – А что вы делали-то там, на реке?
Малта загадочно улыбнулась. (О, она умела загадочно улыбаться! Сколько долгих часов перед зеркалом она посвятила этому искусству. Могла ли она тогда предполагать, где и как оно ей пригодится!)
– Тайны Дождевых Чащоб были мне доверены не для того, чтобы я их раскрывала, – сказала она. – Если хочешь знать больше, быть может, сатрап пожелает просветить тебя. – Тут нечего было опасаться: Касго в любом случае не знал про Чащобы ничего существенного, а значит, и выболтать не мог. Тем не менее Малта деланно спохватилась: – Хотя о чем я! Станет ли он делиться сокровенным с человеком, столь постыдно с ним обращавшимся? Ибо ты, господин мой, повел себя не так, как полагалось бы именующему себя союзником государя. Или, может быть, случай, отдавший нас в твои руки, в самом деле превратил нас в твоих пленников? Уж не собрался ли ты потребовать за нас выкуп, уподобляясь какому-нибудь пирату?
Вопрос, заданный вот так, в лоб, вконец ошарашил калсидийского капитана.
– Я… да нет, конечно, вы не пленники, – вырвалось у него. Впрочем, он тут же вздернул подбородок: – Да будь он в самом деле пленником, разве вез бы я его со всей поспешностью в Джамелию?
– Чтобы там продать нас тому, кто больше заплатит? – сухо осведомилась Малта. Капитан собрался резко и сердито ответить, но Малта снова успела раньше: – Во всяком случае, возможность подобного искушения наверняка существует. Лишь глупец проглядел бы такую возможность, особенно в условиях нынешней смуты. Умудренные люди, однако, осведомлены о легендарном великодушии сатрапа по отношению к друзьям и соратникам. А также о том, что кровавые деньги, полученные бесчестным путем, навлекают его беспредельный гнев. – И она чуть склонила голову набок: – Желаешь ли ты, господин мой, стать орудием судьбы, скрепив дружбу Джамелии и Калсиды? Или предпочтешь навсегда запятнать доброе имя своего народа, явив калсидийцев двурушниками, готовыми продавать союзников и друзей?
Воцарилось длительное молчание.
– Ты говоришь прямо как торговец из старинной удачнинской семьи, – наконец сказал капитан. – Вот только ваши торговцы никогда особо не жаловали Калсиду. Твой-то какой во всем этом интерес?
«Моя жизнь, недоумок!» Малта изобразила величайшее изумление:
– Ты спрашиваешь женщину, каков ее интерес? Что ж, я отвечу. Дело в том, господин мой, что мой отец родом из Калсиды, вот почему мне небезразлично, как станут отзываться о тебе и о твоих земляках. Что же до меня самой – я не преследую никаких личных целей. Благополучие государя – в этом вся моя жизнь.
И она благоговейно потупилась, хотя славословить сатрапа ей было все равно что дерьмо ложкой хлебать. Капитан снова надолго умолк, и Малта, казалось, явственно слышала движение его мыслей. В самом деле, он ничего не потеряет, если жизнь сатрапа переменится к лучшему. Живой и здоровый заложник всяко ценней, чем валяющийся при смерти. А благодарность сатрапа может вправду оказаться весомее куша, который отвалят за его возвращение вельможи Джамелии.
– Ступай, – внезапно отпустил ее капитан.