Корабль отстоя
Шрифт:
– А! – в гневе восклицает дядя Жора и воздевает руки к небу. – Она мне нужна? Наше страшилище! Родственники-да!
Это меняет дело. По дороге на огород мы теперь нет-нет да и вскрикиваем: «Наше страшилище! Родственники-да!»
Огороды в Каджаране разбросаны по горе. Между ними пролегла дорога. Иногда в огород можно попасть, только спустив с дороги лестницу. Часто по ней карабкается столетняя старуха.
Женщины в Каджаране обычно что-нибудь носят. Например, за плечами мешок с картошкой, а в руках – по полному ведру.
Мужчины в
На огороде нас встречает тишина и несорванные яблоки. Набираем слив, яблок, поздних безвкусных огурцов и трогаемся в обратный путь. По дороге ругаем дядю Армена за то, что он совсем забросил огород.
Дома нас ждет ужин и шерстяные одеяла: ночью в горах очень холодно. Теплые одеяла и огромные подушки – основная ценность здешних армян. В комнатах нет люстр, обоев, мебельных гарнитуров, но подушки и одеяла есть в каждой комнате.
Утром выяснилось, что тетя Тамара всю ночь продремала на диване. Она во сне храпит, и потому она не спала на кровати, боялась нас разбудить. Жена ругает за это тетю Тамару, на что она только отмахивается. Ей нравится, что её ругают.
Храп тети Тамары заслуживает того, чтобы ему посвятить несколько строк. Мы услышали его на следующее утро, когда уговорили тетю Тамару заснуть на кровати. Это что-то великое, мощное, всепроникающее, всенаползающее из мрака. Низкие тона немедленно переходят в высокие, берущие за душу. Обрываются они на ноте невыносимого страдания. После небольшой, но качественной оркестровки, состоящей из шелеста, клекота, бульканья, свиста, храп повторяется. Опять что-то великое наползает из мрака.
Мы с женой часа два молча внимали, пораженные кистью мастера. Какая сила мазка! Тьма образов!
– Под него хорошо думать и страдать, – сказал наконец я.
– Смеяться и рыдать, – прошелестела жена.
– Под него хочется жить, – продолжил я.
– Услышать и умереть, – не унималась она.
В следующие полчаса, когда тетя Тамара перевернулась на другой бок, мы отметили непроходящее значение храпа тети Тамары, сползание с классики на джаз и склонность к импровизации.
– Много тайн ещё скрыто в ночи, – сказал я, угасая, и угас окончательно.
Утром горы разродились туманом. Посещение нами леса долгое время находилось под угрозой, но…
«Хорощё будет!» – говорит тетя Тамара. И туман, густой и непроглядный, рассеивается к одиннадцати часам.
В горы нас отвезла машина дяди Армена. Нас пятеро: тетя Тамара, мы с женой, дядя Жора и Борик – сын дяди Армена.
Мы с тетей Тамарой будем собирать шиповник, а дядя Жора и Борик соберут орехи.
Грецкий орех, даже для этих гор, величественное дерево. Под его пологом темно, сыро и скользко, как в пещере. Орехи сбивают камнями. Взбираться на дерево – Боже вас сохрани. Орех хрупок и ломается целыми стволами. Если не повезет, упадешь с высоты пятиэтажного дома.
В горы было бы не попасть, не протопчи дорогу коровы: сплошные завалы из ежевики,
Держусь обеими руками за кусты, чтоб не съехать с горы и открываю рот как можно шире. Тетя Тамара складывает туда ежевику. Едва успеваю проглотить, как слышу опять: «Сащя, на!» – и опять открываю рот. Собирать ежевику одно удовольствие.
Из кустов вылезает жена в дикообразном состоянии. На ноги у нее налипли целые платформы не подсохших коровьих лепешек. Я навстречу ей хлопаю крыльями и разеваю рот.
– А что, разве ежевики не будет? – спрашиваю я у жены и получаю в ответ свирепые взгляды.
Не считая проклятых лепешек, жена искусана, истерзана, из нее куски торчат и во всем этом виноват, конечно же, я – жалкий эгоист, погрязший в глупостях и в ежевике, в то время как жена повесилась на колючих кустах и уже двадцать минут, дрыгая ногами, мечтает о земле.
– А где же дядя Жора? – скольжу я по окрестностям отсутствующим взглядом, стараясь перенапрячь жену.
– Ва-а!!! – раздаётся из ближайшего бурелома. – Ва-а!!!
Мы от страха повисаем на ветвях. В зарослях кто-то возится и ревет. Медведь! Из-под листвы с треском вылезает закатившая глаза жуткая физиономия дяди Жоры.
– Что, испугались? – радуется он. В ту же ночь дяде Жоре приснился медведь, вылезающий из берлоги. Дядя Жора закричал во сне, вскочил и прокусил себе язык.
А потом, сверкая в ночи белками, под жалкие повизгивания он отправился в прихожую, где перед зеркалом разложил на ладони свой язык, долго рассматривал его, жалел себя и цокал.
– Что, испугались? – дядя Жора в восторге от своей выдумки.
– С ума сошёл что ли? – говорит ему моя жена. – И так страшный, а ещё орёшь.
– Сащя, на! – появляется из-за стволов кустарника рука тети Тамары. Ничто во время сбора ягод меня так не раздражает, как бесцельное выяснение отношений.
– Собирайте что-нибудь, не стойте! – бросаю я жене и дяде Жоре и ухожу, уводимый рукой тети Тамары. Она ходит по горам как танк и собирает как комбайн. Когда мужу тети Тамары говорили: «Купи машину», – он показывал на жену и говорил: «Зачем мне машина, у меня есть танк».
Где-то внизу, на дороге, восторженный, как ишак, орёт клаксон. Это машина дяди Армена. За нами приехали.
– Э-э-э… – отмахивается от него тетя Тамара. Она ещё ничего не собрала.
Дома нас ждёт борщ, его ещё вчера сварил дядя Жора.
Мне навстречу попадает Марут. Ему хочется сделать мне подарок.
– Хочешь, я покажу тебе мой карьер? – спрашивает меня Марут. Это и есть его подарок. Отказаться невозможно, конечно, хочу.
Мы кричим, что скоро будем, и сбегаем по лестнице до того, как голова моей жены высовывается из кухни. На улице встречаем Мартуна. Он на «КРАЗе».