КОРАБЛЬ МЕРТВЫХ

Травен Б.

Станислав был безусловно прав. Но через несколько минут он был уже не прав.

Три огромнейших волны, из которых каждая последующая казалась в десять раз тяжелее предыдущей, с чудовищным ревом, словно желая поглотить всю землю, обрушились на королеву.

Яростный рев и грохот валов были угрозой и местью королеве, осмелившейся так долго сопротивляться напору разъяренной стихии.

Третья волна заставила поколебаться несокрушимую королеву. Но она еще стояла. И все же мы оба почувствовали, что она подалась, что она не стоит уже так, как башня.

Волны

отхлынули, чтобы дать дорогу трем следующим кипящим холмам.

Неистовая буря разогнала по небу тяжелые тучи, и они повисли, как клочья. Иногда в промежутке между ними показывалась полоса синего неба с блестящими ясными звездами, которые взывали к нам вниз в этом черном, ревущем, воющем бунте разъяренных стихий.

«Мы - покой и мир для тебя, сами же мы пылаем в огне неутолимого творчества и созидания. Не беги к нам, если ищешь покоя и мира. То, чего нет у тебя, мы не можем тебе дать!»

–Станислав!
– крикнул я громко, хотя он сидел рядом со мной.
– Валы возвращаются. Сейчас они сметут королеву.

При слабом свете звезд я увидел надвигающийся вал, приближавшийся к нам, как гигантское черное чудовище.

Чудовище метнулось вверх и взмахнуло своими мокрыми лапами над нашими головами.

Мы крепко держались за поручни, но королева дернулась и заметалась в когтях рифа, словно от сильной боли.

Второй вал переметнулся через нас. Мне показалось, что меня слизнула волна. Но я сидел еще крепко.

Королева стонала, словно раненная насмерть. Она металась еще некоторое время от боли, потом качнулась визжа и треща и легла на штирборт.

Средняя часть корабля наполнилась водой. Но все, что происходило там, едва доходило до моего сознания.

–Станислав, друг!
– заревел я.

Закричал ли и он в этот момент, я не знаю, - я не мог услышать его крика.

Третий вал, самый тяжелый, катился на нас во весь свой чудовищный рост.

Королева скончалась.

Она умерла от страха. Третий вал поднял труп королевы Мадагаскара с такой легкостью, словно это была пустая раковина. И, несмотря на все свое неистовство, сделал это ласково и нежно. Он поднял ее труп, закружил его и вместо того, чтобы бросить еще раз о скалу и насладиться видом его поломанных костей, бережно и тихо положил его на бок.

–Бросайся вплавь, Пиппип, а не то мы останемся под коробкой, - крикнул Станислав.

Попробуй-ка плыть, когда тебя хлопнуло по руке краном или чем-то еще.

Но мог ли я плыть или нет, - вопрос был не в этом. Последний вал смыл меня и отбросил так далеко, что я уже не боялся очутиться под коробкой. Королева могла выдержать еще несколько минут. Корма была едва залита водой.

–Гой-го!
– услышал я крик Станислава.
– Где ты?

–Сюда. Я держусь крепко. Места достаточно!
– заревел я в темноту.
– Алло! Здесь! Гой-го!
– кричал я беспрестанно, чтобы указать направление Станиславу.

Он быстро приближался ко мне. Наконец он ухватился за меня и вскарабкался наверх.

XLVI

–Что

это такое, на чем мы?
– спросил Станислав.

–Я сам не знаю. Я даже не знаю, как я очутился здесь. Это, вероятно, переборка рулевой рубки. Здесь везде шлюпбалки.

–Правда. Это от рубки, - подтвердил Станислав.

–Хорошо, что эти ослы не все делают из железа, а оставляют иной раз несколько кусочков дерева. В старых книгах всегда можно увидеть матроса, ухватившегося за мачту. С этим теперь покончено. Мачты теперь тоже из железа, и если ты вздумаешь ухватиться за них, то с таким же успехом можешь повесить себе камень на шею. Если увидишь такую картину, можешь с чистой совестью сказать, что художник обманщик.

–Откуда у тебя такое красноречие при этих проклятых обстоятельствах?
– сказал с раздражением Станислав.

–И осел же ты. Что же мне - хныкать? Как знать, смогу ли я рассказать тебе через четверть часа о том, как опасно полагаться на мачты. А это тебе необходимо знать, это очень важно.

–Черт побери, мы опять благополучно отделались.

–Да замолчи ты, черт тебя возьми, придержи свой язык. Накличешь опять на нашу голову всю эту ораву. Если сидишь на сухом, радуйся про себя, но не кричи об этом во всю глотку. Я стараюсь молчать или, если говорю, то только в почтительном тоне, а ты орешь об этом, как одержимый.

–Брось, Пиппип. Теперь уже все равно, ведь все пошло к…

С этим Станиславом ничего не поделаешь. Его разнузданный язык еще заставит меня избегать его общества.

–Все равно?
– переспросил я.
– Я и не думаю об этом. Все равно - это ерунда. Никогда не может быть все равно. Теперь только и начинается настоящее удовольствие. До сих пор мы бились из-за бумаг, потом за крысий корм, затем с проклятыми решетками. Теперь наконец дело идет о последнем вздохе. Все остальное, чем может обладать человек, ушло от нас. Все, что нам осталось, - это наша жизнь. И я не отдам ее без боя.

–Ну, удовольствие я представляю себе иначе, - заметил Станислав.

–Не будь неблагодарным, Лавский. Я говорю тебе, это дьявольское удовольствие - драться с рыбами за лакомый кусок, если этот лакомый кусок ты сам.

Станислав был, разумеется, прав. Это не было удовольствие. Приходилось держаться за шлюпбалки, напрягая последние силы, чтобы не очутиться в море. На плывущей стене волны ощущались с меньшею силой, чем на корабле, потому что они подхватывали ее с собой, а не ударялись о нее. Но топило нас не раз, чтобы мы не позабыли, где находимся.

–Нам надо, кажется, что-то предпринять, - сказал я.
– Мои руки одеревенели, я уже не могу долго продержаться.

–Давай укрепимся, - сказал Станислав.
– Я дам тебе мой канат, а возьму твою бечевку. Я лучше сумею удержаться. Бечевка достаточно длинна, ее можно взять втрое.

Станислав привязал меня; я уже не мог сделать это своими помертвевшими руками. Потом он привязал себя. И мы стали выжидать событий.

Ни одна ночь не бывает такой длинной, чтобы не кончиться и не уступить место дню.