КОРАБЛЬ МЕРТВЫХ
Шрифт:
Но свою команду корабль любит, Команда - истинный верный друг корабля. Она чистит его, она красит и ласкает его, она целует его. У команды часто нет иной родины, кроме корабля. У командира есть красивый дом на земле, у него есть жена и дети. И у некоторых матросов есть семьи, но их работа на корабле так тяжела и утомительна, что они успевают думать только о корабле и в заботах о нем забывают семью. У них нет времени думать о доме. Как только у них выберется свободная минута, чтобы подумать о доме, - они тотчас же засыпают, свалившись от усталости.
Корабль прекрасно знает, что без команды он не смог бы сделать ни шагу. Без шкипера корабль может плыть, без команды - нет. Шкипер
С командой корабль разговаривает, со шкипером и офицерами - никогда. Команде корабль рассказывает сказки и изумительные истории. Все мои морские были рассказали мне корабли, а не люди. Корабль, в свою очередь, любит слушать рассказы матросов. Я слышал, как корабли смеялись и хихикали, когда моряки сидели в воскресенье на палубе и развлекались анекдотами и всякими небылицами. Я видел, как плакали корабли, слушая грустные истории моряков. И я слышал, как горько рыдал корабль, предчувствовавший свою скорую гибель. Он исчез безвозвратно, и в списке пароходного общества «Ллойд» рядом с его именем значилось: «пропал без вести».
Корабль всегда на стороне команды, а не шкипера. Шкипер работает не для корабля, а для компании. Команда часто даже не знает, какой компании принадлежит корабль; она не задумывается над этим. Она заботится только о том, что касается непосредственно корабля. Когда команда недовольна или бунтует, корабль бунтует вместе с ней. Штрейкбрехеров корабль ненавидит больше, чем дно морское. Я знал корабль, который при первом же своем выходе в море, почти у самого берега, пошел ко дну с целой бандой штрейкбрехеров. Ни один не вернулся назад. Он предпочел погибнуть сам, нежели оставаться во власти штрейкбрехеров. Да, сэр.
Если с командой дурно обращаются или плохо ее кормят, корабль тотчас же встает на сторону команды и кричит об этом в каждой гавани так громко, что шкипер затыкает уши. Нередко его крик пробуждает комиссию и не умолкает до тех пор, пока она не произведет должного расследования.
Я почти убежден, что меня считают прожорливым субъектом. Но у моряка, кроме обслуживания корабля, есть только одно занятие - еда. Других радостей он не имеет, а тяжелая работа вызывает здоровый аппетит. Еда - значительная составная часть его вознаграждения.
На «Иорикке» же, как громко она ни ревела, команде давали такую отвратительную пищу, какую только может изобрести скупая компания и шкипер, живущий на побочные доходы. Как был обставлен сам шкипер, «Иорикка» рассказывала каждому, кто понимал язык корабля. Он любил пить, но только тонкие напитки, любил есть, но только тонкие блюда; он воровал где только мог воровать; он устраивал на стороне делишки с кем только мог. Остальное мало его интересовало, и лично он беспокоил команду очень редко. Он беспокоил ее косвенно через офицеров и инженеров. На других, нормальных кораблях инженеры «Иорикки» не могли бы работать даже в качестве смазчиков.
Как это могло случиться, что «Иорикка» приобрела команду и удержала ее? Как могло случиться, что она уходила из испанской гавани, из этой благословенной страны свободы и солнца, увозя с собой экипаж в полном составе? Здесь скрывалась тайна. Не была ли «Иорикка»…
А может быть, все-таки… Может быть, все-таки это был корабль смерти. Да! Так и есть… Корабль смерти. О, будь он проклят!
Но как я не заметил этого сразу! А все потому, что я дремал.
Это так, и не может быть никаких сомнений.
И все же было здесь что-то такое, что заставляло думать иначе. Какая-то тайна скрывалась за всем этим.
Наконец-то она все-таки решилась двинуться добровольно и без заминок. Я просто ее недооценил. Она боялась воды по уважительной причине. Шкипер был осел, да, сэр. «Иорикка» была гораздо умнее своего капитана. Она вообще не нуждалась в капитане. Она была подобна хорошей старой породистой лошади, которой нужно отпустить поводья, если хочешь, чтобы она шла верной дорогой. Любому капитану достаточно представить удостоверение за подписью и с приложением печати о том, что он сдал испытание, чтобы ему тотчас же доверили корабль, и притом еще такой деликатный, как «Иорикка». Дайте опытному юнге вознаграждение, какое получает шкипер, и он лучше поведет «Иорикку» против волн и бурь, чем наемный капитан, который только комбинирует, как бы ему урезать провиант для команды и положить в свой карман и в карман компании лишний доллар.
Ветер и течение преграждали «Иорикке» путь, по которому ее заставлял идти шкипер. Такую деликатную женщину нельзя принуждать идти той или иной дорогой; она может сбиться с пути. Лоцман не был виноват. Лоцман отлично знал свою гавань, но не знал корабля, а шкипер знал свой корабль еще меньше.
Визжа проползла «Иорикка» вдоль набережной, и мне пришлось подобрать под себя ноги, иначе она увлекла бы их за собой. А мне не очень-то хотелось послать свои ноги в Марокко, оставаясь всем туловищем в Кадиксе.
Внезапно «Иорикка» дернулась с места, плюясь и фыркая по сторонам, как одержимая, как будто она порядком наклюкалась и ей бог знает как тяжело пускаться в путь, не захватив с собой все встречные фонарные столбы.
Наконец-то шкиперу посчастливилось оторваться от берега. Но я убежден, что это сделала сама «Иорикка», понимая, что ей следует позаботиться о спасении своей собственной шкуры. Может быть, она захотела, кроме того, сберечь своему владельцу несколько ведер краски.
Чем ближе она подходила, тем несноснее для глаз становилась ее внешность. И вдруг мне пришла в голову мысль, что если бы за спиной у меня стоял палач с готовой петлей и я мог бы избежать своей казни, скрывшись на «Иорикке», - я предпочел бы петлю и сказал бы палачу: «Дружище, возьмите меня и кончайте свое дело скорей».
Потому что то, что я увидел в этот момент, было ужаснее всего, что я видел когда-либо в моей жизни.
XXI
На передней палубе стояли свободные от вахты матросы и смотрели через фальшборт вниз на набережную, чтобы в последний раз запечатлеть в своей памяти то, что оставалось на берегу и что они могли еще окинуть своим взором.
За свою многоопытную жизнь я достаточно насмотрелся на запущенных, оборванных, грязных, вшивых моряков и в азиатских, и в южноамериканских портах, но такой команды, и к тому же команды, не прибитой волнами после кораблекрушения, после дней безумия и блуждания в открытом море, а команды, находившейся на корабле, только что вышедшем из гавани, - такой команды я не видел никогда в моей жизни. Я не мог себе представить что-либо подобное. Я сам выглядел далеко не элегантно, и, если честно признаться, я приближался к тому, что называют оборванцем. Но, по сравнению с этой командой, я выглядел как дирижер женского хора в Цигфельд-Фоли в Нью-Йорке. Это не был корабль смерти. Пусть бог простит мне мои прегрешения. Ведь это же были морские разбойники перед своим первым набегом: пираты, которых в течение шести месяцев преследовали военные суда всех национальностей. Браконьеры, которые пали так низко, что занимались грабежом китайских джонок с овощами.