Копье Судьбы
Шрифт:
Еще они напивались, ругались, вели себя слишком фамильярно, не здоровались с продавцами в магазинах…
– К культурным традициям, к особенностям любого народа надо относиться с уважением, – отвечал отец на недоуменные вопросы Ганса. – Надеюсь, ты это понимаешь?
Он согласно кивал: спорить с папой неприлично, это же отец! Но в глубине души был уверен: речь идет не о культурных традициях, а о полном их отсутствии.
Но то, чего не удалось отцу и деду – заставить Ганса почувствовать горечь раскаяния за историю, – смогла сделать Марта.
Марта, милая. Любимая до каждой веснушки на ровном носике.
Она была совершенна. Светловолосая, с большими голубыми глазами,
Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Ганс оформил кредит на покупку небольшого коттеджа. Выбрал просторный минивэн – чтобы было удобно ездить с детишками, которые, конечно же, скоро появятся, на пикники.
Потом, при знакомстве с родственниками будущей супруги, выяснилось, что в жилах Марты течет и семитская кровь. Гансу это было совершенно безразлично. Но не Марте, узнавшей, чем во время войны занимался его дед. Внук нациста в качестве мужа – для нее это было табу.
Как она плакала, выгоняя Ганса…
Господи, господи, какие глаза у нее были тогда. В них все читалось, как в открытой книге. Дом, уют, сын и дочка, размеренная семейная жизнь. Ей этого так хотелось… «Мы созданы друг для друга. Мы должны делать хороших детей, милый, – говорила она всегда после занятий любовью. – Ты подходишь мне идеально. Только рядом с тобой я чувствую, что я есть. Две половинки одного целого – это не выдумки. У нас будут потрясающие дети». Расставание, мучительное, как затяжная болезнь, далось ей очень трудно.
У Ганса сердце разрывалось, когда он вдруг замечал Марту возле своего дома или у их любимого фонтана в центре Торговки, главной улицы Потсдама.
– Ты только меня не трогай, милый. Твоих рук мне не вынести. Я просто посмотрю на тебя, можно? Не могу тебя сразу оставить. Это слишком больно, – шептала она. Старалась уйти, не приближаться. И все-таки не выдерживала, касалась его губ солеными губами. Потом убегала.
Ганс вспоминал ее заплаканные глаза и понимал: ему легче. Боль ударила его так крепко, так сильно, что потом… тут же пропала, стала приглушенной. И все чувства тоже пропали, стали смутными и неявными. Как пробегающие по стене тени от фар ночного автомобиля.
Вина.
Крест исторической ошибки.
Все точно, правы были дед и отец. Вот оно – платить и не расплатиться.
Навсегда.
… – Юрий Костенко собирался написать книгу о последних днях Гитлера. Мой дед был офицером СС. У него остался большой архив, записи, фотографии, даже документы. Костенко попросил меня приехать в Москву, и я согласился. Хотя мне очень не хотелось. Но, понимаете, меня так воспитали. В нашей семье относились к русским с уважением, и поэтому я не мог отказать Костенко в его просьбе. Хотя и не знал его лично, – рассказывал Ганс, стараясь говорить как можно медленнее. Переводчица попалась не очень профессиональная и все время просила не спешить. – Я приехал в отель «Багдад», оставил там вещи и отправился к Костенко. Мы успели только поздороваться. Потом в квартиру ворвались мужчины. Они повалили меня на пол, стали ощупывать карманы. Кажется, эти люди – грабители. Я видел, как Юрий упал. И, кажется, сам потерял сознание. Память и рассудок отключились. Просто отключились. Я совершенно не помню, как убегал из квартиры, как добирался до гостиницы. Видимо, брал такси, потому что даже не знаю, возле какой станции метро находится «Багдад». Пришел в себя уже в отеле…
– Вы говорили кому-нибудь о том, что собираетесь к Костенко? Вы видели прежде тех мужчин, которые вас обыскивали? Вы сможете их опознать?
Вопросы следователь задавал
Ну и дела. Следователь не в форме, одет в светло-серый кашемировый свитер и черные джинсы. А аура у него форменная, темно-синяя, спокойная. Мужик настроен все делать по правилам. Не будет наводящих вопросов, превышения разрешенного времени допроса и прочих процессуальных неточностей. Он дотошный, как все следователи, но не подлый. Дело даже не в том, что полученные при нарушении УПК доказательства будут признаны судом недействительными. Просто темно-синий цвет энергии для этой профессии – скорее исключение из правил.
А вот клиент…
Адвокат Катя Некрасова посмотрела на Ганса Вассермана, старательно дававшего показания, и нахмурилась. Клиент находится в оранжево-красном беспокойном тумане. И этот туман – не просто реакция на стресс, это страх. Говорить о нем Ганс отказался. Перед допросом следователь Седов предоставил возможность коротко обсудить ситуацию наедине с клиентом, однако Ганс предпочел оставить свою тайну при себе. Более того, облако его энергии в тот момент стало ярче. Паника. Ужас.
Откровенности в этом случае ждать не стоит. Что ж, клиент всегда прав. Даже в своем стремлении лукавить. Это совершенно не оригинальное желание. Преступники очень часто предпочитают врать. Всем подряд: адвокату, следователю, судьям. В этом случае у адвокатов принято не добиваться искренности, а придерживаться выбранной клиентом модели поведения. Он имеет право на защиту, и если предпочитает отрицать вину – это его выбор.
«Не нравится мне этот Ганс, – подумала Катя, разглядывая в оконном стекле свою прическу. Не прическа – взрыв на макаронной фабрике. Короткие вьющиеся светлые волосы после ванны торчат в разные стороны. – Еще бы не выглядеть, как чучело, – из джакузи достали. Но все-таки как же кстати мне позвонили! Работа – это именно то, что мне больше всего требовалось на ночь глядя. Алекс, оказывается, заноза. Придется вытаскивать. Будет больно…»
…Сначала она думала: все видят разноцветные облачка, сплошные или прерывистые линии, обводящие фигуры человека. «Ты фантазерка», – смеялась мама, и желтое покрывало, укутывавшее ее тело, становилось ярче. А девочки со двора обижались. Думали, что Катя так дразнится.
А потом она – всего в семь лет – поняла: правду на эту тему говорить не стоит. Никого правда не интересует. От нее всем только хуже.
– Я вижу облачка. Они разных цветов. Желтые бывают и розовые, папа – синий, – важно говорила Катя. Она уже такая взрослая: собирается в первый класс, и мама привела ее в поликлинику. А тут тетя в очках, спрашивает и слушает так внимательно. – А вы, вы – красная, бордовая, почти коричневая. Нет! Я пошутила. Это такая шутка! Я придумала эти тучки, их нет на самом деле.
Тем временем окраска тетенькиного облака поменялась уже до грозовой, фиолетово-темной. И сразу же Катя отчетливо поняла: женщина думает о том, что хорошо было бы отправить сидящую перед ней светловолосую девочку с красным бантом не в школу, а… в больницу.
Катя видела какое-то помещение, где белые стены, люди в белых халатах.
Острые запахи лекарств, мочи, тушеной капусты. Шприц, боль, крики, нет, нет!!!
НЕТ!
Природа своего видения была ей совершенно непонятна. Но она четко осознала одно: говорить про это никому нельзя, ни в коем случае. Люди не видят того, что видит она, не знают того, что она понимает в доли секунды. Отличаться опасно. Но если отличаешься, проще молчать. Проще, спокойнее.