Контрольный выстрел
Шрифт:
Турецкий понял, почему тянул Майер: при всех посторонних рекомендациях он, Турецкий, оставался для этого разведчика, специализирующегося именно на русской мафии, темной лошадкой. Документов-то нет никаких. А ну как провокация? Да и любые документы по нынешним временам — дело техники, не более. Поэтому Саша предложил такой вариант: поскольку операция была действительно в высшей степени секретная, видимо, Майеру следует иметь более твердую уверенность, что здесь не пахнет провокацией. Для этого есть только один путь: удостовериться у старшего инспектора Ханса Юнге, который получил
Майер немедленно отклонил это предложение: он не желал связываться в настоящий момент с германской уголовной полицией. Она, естественно, получив какие-то козыри в руки, немедленно начнет аресты, а потом, ввиду отсутствия доказательств вины, будет вынуждена выпускать преступников и таким образом может сорвать операцию.
Тогда Саша выдвинул последний аргумент.
— Сегодня, — сказал он, — мы были в Оффенбахе у зубного врача, который лечил зубы Рослову. Об этом даже имеется запись в книге. Так вот. Вместе с банкиром Алмазовым, учредителем банка «Золотой век», погиб в машине некто нам неизвестный. До последнего времени. То есть до сегодняшнего утра. По куску челюсти погибшего мы наконец смогли установить, что им и был Владимир Захарович Рослов. — Саша громко выдохнул, будто выпустил из себя весь воздух.
Майер утопил лицо в ладонях и замер на скамейке. Он сидел так долго, потом поднял к Турецкому темные, глубоко запавшие глаза и сказал:
— Аферу, которую провернул банк «Золотой век», во всяком случае сейчас можно говорить пока о его германском филиале, мы раскручивали вместе, как я уже сказал, с Володей. Он тоже работал по банкам и мафиозным структурам в финансовой системе. Он был очень хороший аналитик и отличный товарищ… Я мог бы взглянуть на этот ваш протокол?
— Конечно, но для этого мне придется вызвать своего помощника. Завтра, в любой удобный для вас час, я готов показать вам его. Он подписан врачом и старшим инспектором Юнге, в присутствии которого были составлены свидетельские показания.
— Хорошо, я верю вам. Я завтра позвоню часов… в восемь, если не возражаете, мы снова встретимся, и я, возможно, найду вам еще одного человека, который работал вместе с Володей. А теперь, с вашего разрешения, я вас оставлю. Вы принесли мне очень горькую весть, и мне хотелось бы побыть одному. Прощайте. До завтра.
— Что ж вы, сразу-то не могли?.. — будто с осуждением сказал Пушкарский.
— Он абсолютно прав, — ответил своим мыслям Турецкий. — Я бы тоже требовал железных гарантий… А почему сказал не сразу? Манера у меня, понимаете ли, такая: никогда не выкладывать всего на стол. Между прочим, профессионалы на это не обижаются.
— Вероятно, — заметил, поднимаясь со скамейки, Валентин Дионисьевич. — Наверно, я чего-то уже не понимаю в этом мире…
ВТОРНИК, 17 октября
Ранний утренний звонок сообщил Турецкому, чтобы он ожидал гостей. С минуты на
Они устроились в кабинете Пушкарского, и старик объявил секретарю, что у него срочное совещание и попросил не входить и не мешать. Вид у Майера был болезненный, на щеках заметна легкая небритость, под глазами темные круги. И речь несколько замедленная. Будто он пил всю ночь напролет. Впрочем, кто его знает, жить без конца в диком напряжении — какое тут здоровье?..
Он пришел не один. Его спутнице было что-нибудь около тридцати лет. Тонкое, изящное лицо было обрамлено длинными, лежащими на плечах каштановыми волосами. Серые глаза смотрели напряженно из-под нахмуренных, собранных в одну ниточку бровей. Пальцы беспокойно теребили маленькую сумочку.
Пушкарский, едва увидев ее, воскликнул:
— Катя! Сто лет, сто зим! Как ты тут оказалась?..
А когда Турецкий знакомился с ней, протянула узкую, но крепкую ладонь и сказала:
— Кэти Торн.
И вдруг это домашнее, российское — «Катя»! Турецкий вопросительно уставился на молодую женщину. Объяснение не заставило себя ждать.
— Мой отец, Павел Иванович Торнин, был хорошим знакомым Валентина Дионисьевича. Он умер. Три года назад. А я одно время пробовала себя в журналистике, отсюда и псевдоним. — И замолчала, уверенная, что данного объяснения вполне достаточно. — Но вы что-то знаете о Рослове? — Голос ее зазвучал напряженно, как натянутая струна.
— Вы имели к нему какое-то отношение?.. Извините, я хотел сказать: вы были знакомы?
— Да.
— Тогда весть для вас будет крайне печальной. Он погиб.
— Когда?
— Сегодня у нас какое? Семнадцатое октября? Ну вот… — сделал паузу Турецкий. — Значит, это случилось третьего октября… Да, ровно две недели назад.
— Но как же так?! — почти возмутилась Катя. Саша решил для себя звать ее по-русски. — Ведь я дважды звонила его матери, но… что-то не получалось на телефонной станции. Соединяли неверно. Я уж подумала, что неправильно записала его телефон в Москве.
Наконец он все понял. Вот она — странная истеричная дама, вызывавшая какого-то Володю, отчего у Шурочки подскакивало давление.
— Простите, — осторожно сказал Турецкий, — Катя, вы уверены, что Владимир Захарович Рослов — подлинное имя вашего знакомого?
— Конечно! — с жаром воскликнула она. — Я даже паспорт его однажды видела.
Турецкий поймал брошенный на него быстрый, скользящий взгляд Миши Майера и решил не продолжать эту тему.
— Миша, я обещал вам вчера показать протокол допроса свидетеля. Он здесь. Денис, будь любезен, дай мне бумаги.
Майер раскрыл тонкую папку. Катя сунулась было к нему, но он сделал легкий отстраняющий жест рукой. Действительно, зачем женщине читать все это?.. Прочитав, вернул папку Турецкому, а Кате лишь кивнул, полузакрыв глаза. Она опустила голову. Молчание длилось не больше минуты, но Турецкому показалось, что это было время их молчаливого прощания с товарищем.
Валентин Дионисьевич, также наблюдавший за этой короткой сценой, не выдержал и, глубоко вздохнув, по-стариковски поднялся из своего кресла.