КонтрЭволюция
Шрифт:
— Ну это так, не срочно… А что это за переход такой? А хотя дайте сообразить… На науке сейчас Колесов сидит, а он с Усмановым в Академии общественных наук учился, и, говорят, там они дружили не разлей вода!
— Ну да, а Петро — Буня то есть, он ведь по образованию физик и в ЦК пришел из академии! Физтех кончал. Кандидат наук, физико-математических.
— Ну да. Ну да.
— И как раз, пока он, считай, из одного места уже ушел, а в другое еще не пришел, самое время его пригласить, проконсультироваться неофициально.
— Не знаю, не знаю, еще Усманов с Колесовым как-нибудь не так поймут…
— Да нет, нет! Никого это не ущемит. Тем более Петро такой мужик — контактный, всем интересующийся, не интриган какой-нибудь. Технократ, что называется.
— Ну,
— И завтра в выходные он с удовольствием вас посетит — здесь, в больнице. У вас тут наверняка по поводу выходного анализов и обследований минимум будет. Ну и у Петро — у товарища Буни то есть — много свободного времени. Потому как ему велено на всякий случай в Москве сидеть, а делать-то особенно нечего, и вряд ли его кто-нибудь вызовет. Вот вы и поговорите с ним спокойненько. Он вам любую консультацию даст.
В общем, позволил Фофанов себя помощнику уговорить. Несмотря на какое-то странное предчувствие. На некое смутное беспокойство. На ощущение, что делать этого почему-то не следовало бы. Хотя о чем тут беспокоиться, непонятно совершенно. Черт его поймет.
Глава 6. Обожженные солнцем
1
В тот день Ирка долго перечисляла Натальины грехи. И высокомерна, и эгоистична, и других людей замечать не хочет. «Витает в своих цветных облаках», которые ей все нормальное в жизни заменяют. А то, что вся в долгах, как в шелках, так ее это не колышет. Ведь фактически за счет тетки живет. Хорошо ли все сбережения старой женщины профукивать?
Наталья сначала пыталась возражать, спорить, доказывала, что деньги тетке отдаст, все до копеечки, как только куда-нибудь устроится. Но потом поняла, что подруге надо высказаться, потому что накопилось и переполняет. А потому Наталья подперла лицо рукой и стала покорно слушать ее монолог.
А та несла ее на чем свет стоит. Вот, скажем, с работой у Натальи проблемы, но почему? Да потому, прежде всего, что она запуталась в мужиках! Гордыня ей не дает и личную жизнь наладить. Любая другая давно бы устроилась с комфортом. Вот сошлась бы с таким, например, как этот самый Анатолий Гаврилович. Но нам, видите ли, никто не годится, все недостаточно хороши! Это, если хочешь знать, просто комплекс принцессы. Тьфу! Смотреть противно, как избаловалась. Мужики вокруг вьются, как мотыльки вокруг огня. А она их вроде даже не замечает. Или она думает, всегда так будет? Нет, голубушка, не так и долго тебе блистать осталось, уходят золотые годы! Вон какой уже вечер Наталье кто-то серенады под окном поет, а она только плечами пожимает. Ей даже неинтересно, кто этим занимается. Да любая другая выскочила бы немедленно во двор, а этой — лень. Вернее, еще хуже, чем лень. Просто даже не любопытно! И это, если хочешь знать, дорогая подруга, ненормально — такое отсутствие обычного женского любопытства. Или — вот эти конфеты, растут горой, мы их даже есть не успеваем. А кто эти букетики скромные, трогательные из лесных да дворовых цветов у ее двери оставляет, она хоть выяснила? Ах нет, ну да, ей же безразлично. Зато всему подъезду не безразлично! Только об этом и судачат. Гадают, кто это: Ахметзян с пятого или Моторкин со второго. Потому что только эти двое еще в сексуально активном возрасте. Хотя оба женаты. А холостой только Алексеенко из шестой квартиры, но он ни к чему, кроме бутылки, интереса не проявляет. Еще есть Палым с пятого, но он — инвалид безногий, на костылях еле ходит, куда ему. У Елены Павловны с первого есть теория, что это кто-то посторонний, хотя если бы кто-то так регулярно ходил бы, то его непременно уже заметили бы. А Мария Сергеевна с четвертого грешит на Алексеенку — того, который в шестой квартире, хотя ему уже семьдесят.
— Неужели тебе ни капельки не любопытно? Тьфу!
Но, выговорившись, Ирка вдруг расплакалась, полезла целоваться и обниматься. Стала просить простить ее, дуру. Нервы, говорит, ни к черту. На работе завистники,
Наташе стало как-то не по себе, может быть, даже стыдно чуть-чуть. Того, что она чужих проблем не замечает, живет своим художеством, и только от дураков машинально отбивается. Обняла подругу. Сказала:
— Ладно, извини, если я действительно… того, недостаточно внимательна. Мне ведь тоже, знаешь, несладко приходится. А тут еще все эти — уроды моральные. Думаешь, мне нужны их ухаживания?
— Ага! Вот видишь! А я счастлива была бы, если бы за мной кто-нибудь приударил — причем на трезвую голову, потому что алкаши эти надоели уже. Ах, если бы какой-нибудь Анатолий Гаврилович! Ух, я бы и закрутила! Жизнь-то одна, Наташка, и утекает она между пальцев, как песок! Не успеешь опомниться — и все, песенка спета.
Постепенно подруга успокоилась, Наташа вспомнила, что от кого-то из поклонников остался недопитый коньяк, они с Иркой выпили по рюмке, захмелели, пожалели друг друга. Наташа даже спела с подругой ее любимую песню:
Любовь пройдет, мелькнет мечта,
Как белый парус вдалеке,
Лишь пустота, лишь пустота
В твоем зажатом кулаке…
Спела, хотя терпеть не могла петь. Опять же парадокс: бог дал и слух, и голос замечательно красивый, звонкий, но Наталье почему-то неприятно было его слышать. А потому она и не пела никогда. Но вот тут ради такого случая пришлось. Потом еще поспорили слегка. Наташа сказала: это Азнавур, кажется. А Ирка сказала: ты с ума сошла! Какой еще «вур»! Это туристическая. Мы в школе ее в походе у костра пели, забыла, что ли?
В общем, неплохо посидели.
А на следующий день, обнаружив за дверью у себя очередной букетик бесхитростных одуванчиков, Наталья решила ублажить подругу — выследить-таки анонимного поклонника.
Для этого пришлось много времени проводить под дверью. Наталья вот что придумала: подтянула подрамник к самому выходу в прихожую, так что до двери оставалось каких-нибудь полтора метра. Освещение получалось, конечно, не ахти. Но ничего, работала, писала цвет и старалась слушать, не подбирается ли кто к ее квартире. Тетка пришла, ругалась, говорила: совсем ты, Наталья, сбрендила… Наташа кивала головой: она соглашалась, сбрендила так сбрендила. С кем не бывает. Выпроводила тетку побыстрей, сказала: не мешай, у меня вдохновение.
Тетка это слово уважала. Но потом вдохновение действительно пришло. Она подступилась к теме, о которой давно мечтала: так нарисовать рассвет, чтобы солнце точно обжигало, чтобы как будто больно было бы на него смотреть. И сейчас она так глубоко погрузилась в красные оттенки оранжевого, что чуть не упустила момент, когда за дверью раздалось подозрительное шуршание. Наталья, как была в кожаном фартуке, ловко, как акробатка какая-нибудь, обогнула подрамник, бесшумно, одним прыжком очутилась у двери, распахнула ее… На коврике, завернутый в цветную бумагу, лежал маленький букетик ромашек. Но никого на лестничной площадке не было. Правда, снизу, со второго этажа ей послышался какой-то звук… Два прыжка пантеры, и она уже была там. Перед дверью пятой квартиры стоял тщедушный мальчишка в несуразной кепочке — Лешка, внук Григорьевых. И лицо у него было очень испуганное.
Наталья Лешку знала с младенчества, мальчик рано остался сиротой, родители погибли, когда пьяный шофер врезался в автобус на Первомайской. Дедушка с бабушкой, милые, интеллигентные люди, пенсионеры, бывшие учителя, его усыновили. И как ни трудно им было, тянули его, кормили-поили и неплохо вроде бы воспитывали, хороший, кажется, получался мальчик. Очень, кстати, симпатичный, красивый, можно сказать. Только уж очень худой и бледный. «Сколько ему лет-то? — думала Наталья. — Одиннадцать? Нет, кажется, двенадцать уже».