КонтрЭволюция
Шрифт:
А потом кто-то подошел сзади, стал, сопя, развязывать повязку. Долго возился. Наконец — раз, свершилось.
Он сидел посредине небольшой комнаты с наполовину обшитыми деревом стенами. Вдоль стен стояли узкие диванчики, обтянутые материей, какие-то не сочетавшиеся друг с другом столики и другие предметы невнятной, случайной мебели. Но для конспиративного спецобъекта, конечно, слишком шикарно — никаких сомнений: это правительственная дача. «Вот почему повязка — боялись, что я дачу узнаю, догадаюсь, у кого в гостях».
Самое нелепое — Софрончук догадался уже через несколько секунд.
В общем, все та же история — про столицу Франции. Почему, спрашивают, Париж по-русски пишется через «ж»? Ответ: а у нас все через «ж».
Выражения звучали специфические.
«Эк-кая херня!» — это же Попов, это он всегда так говорит! Научился якобы у своего таллинского приятеля в молодости. Думает, у него действительно эстонский акцент получается.
Вот и сейчас — орет на всю дачу про «эк-кую». Ну, в самом деле, стоило трудиться, глаза завязывать!
И не Ульянова ли это голос там где-то бубнит? Уговаривает кого-то чего-то не делать, не рисковать. А голос Попова в ответ: да брось ты, чушь собачья! Не боюсь я ничего! И опять про «эк-кую».
Дверь в дальнем углу зала распахнулась, будто от удара ногой, и в комнату ворвалась группа — Попов во главе, за ним — еще один Попов, за ними первый секретарь московского горкома Коломийцев и еще двое каких-то мужиков, которых Софрончук никогда в жизни не видел.
Два Попова практически бежали, остальные еле поспевали за ними.
— Здорово, Софрончук! Учти, Гречихин тоже с нами! На нашей стороне! Понял? Только он спит. Пожилой человек, понимаешь? — орал Попов, приближаясь, как вихрь.
Софрончук, честно говоря, растерялся. Стыдно признаться, это ведь просто непрофессионально — теряться, но есть же предел всему! Мало того, что его в какой-то заговор втягивают, так еще Попов почему-то раздвоился. Что тут скажешь?
— Здравия желаю, — пробормотал Софрончук и на этом замолчал. «Чем меньше говорить в этой ситуации, тем лучше», — думал он. Только встал, конечно, со стула и остался стоять, возвышаясь над низкорослыми партийными лидерами.
А Попов первый не унимался:
— Ну, тебя, наверно, интересует: а что Савушкин, мой главный начальник, председатель комитетский? Так вот: и он нас тоже поддерживает. Да точно тебе говорю! Он поддерживает, но не хочет светиться, сукин сын! Ваши гэбэшные штучки. Но разрешил как-нибудь тебе так, осторожно намекнуть, что он не будет сердиться, если ты нам поможешь.
«Хорош намек, тонкий такой», — подумал Софрончук, но вслух ничего не сказал.
— Понял, да? И теперь ты про Генерального спросишь? Так вот. Ему мы, конечно, доложим. Но когда? Только когда вся информация будет собрана и все это поганое дело распутано. Сам понимаешь, к Генеральному с полуфабрикатами не ходят! Нам и нужна твоя помощь, чтобы этого гада Фофанова и его прихвостней разоблачить и Генеральному глаза раскрыть на их гнусную деятельность! Предметно и доказательно! Ну, и чего ты молчишь, Егор? — с этими словами Попов повернулся к первому секретарю московского горкома Коломийцеву. Тот покраснел, откашлялся и сказал: «Действительно… Чего уж там…»
— Вот видишь, это московский
— Это его, что ли, дача? — неожиданно для себя самого вдруг спросил Софрончук.
— Ишь ты! — восхитился Попов. — Ну ты и догадлив! Правильно тебя рекомендовали! Справишься!
Один из двух типов, державшихся сзади, в которых Софрончук чувствовал коллег, расстроился, даже зашипел что-то такое невнятное, как змея. Ему, видно, приказано было не допустить идентификации объекта. Не допустишь, как же, с таким Поповым-то…
— Его, его дача, Гречихина! Видишь, какой мебелью обставлена — это, по-моему, еще с бериевских времен… Гречихин сам бы тоже пришел, но, понимаешь же, пожилой человек… Из рабочих, — почему-то добавил Попов.
Потом повернулся к своему двойнику и спросил:
— Ну как? Нравится он тебе?
Попов номер два важно кивнул.
— Во, видал? Ты ему понравился! Это брат мой, Никодим. Но вообще Коляном кличут. Не думай, что близнец… Хотя похож… Правда? Нет, ты смотри, смотри, нас тетки родные путали… Хотя у меня нос толще, и жопа… Ха-ха-ха! Он у меня… Кто ты у меня, Колян? Экстра — кто? Экстра… Ну, короче, он людей насквозь видит.
— Никакой я не экстра, — сказал Попов номер два, обиженно сложив при этом губки. — Экстрасенсы… эти… это все обман.
— Но ты ж насквозь видишь? — возразил Попов номер один.
— Вижу! Дано мне. Ведун я. Чую.
И тут он покачнулся, и Попов Первый схватил брата за руку, чтобы тот не упал.
«Да они оба пьяные!» — догадался Софрончук.
— Ну так что, согласен? — вопросил Попов, поворачиваясь снова к Софрончуку.
— На что, товарищ Секретарь ЦК КПСС, на что я должен согласиться?
— Да о чем мы с тобой тут битый час толкуем? Издеваешься, что ли? Ну, ладно, понимаю… время тянешь. Дело серьезное. До завтра можешь подумать. До полудня. Но тем временем — никому ни звука, понял? Иначе будет считаться: государственная измена!
И с этими словами Попов изобразил рукой, как он стреляет в Софрончука из пистолета. И звук соответствующий издал: «Пиф-паф!»
Потом резко повернулся вокруг своей оси и направился к выходу, и вся свита — за ним. Только один из товарищей сопровождения, тот самый, что шипел, как змея, задержался на секунду, наклонился к Софрончуку и прошептал: «Пока будете думать, придется вам побыть здесь, на даче, полковник. И решение может быть только одним — положительным!»
«А если нет?» — тоже шепотом спросил Софрончук.
«Тогда — пиф-паф», — пожал плечами коллега и поспешил догонять начальство.
«Ну, раз такое дело, надо, конечно, соглашаться, — сказал себе Софрончук. — Только вот непонятно, на что».
Но вообще-то он догадывался, о чем примерно идет речь. Но полной уверенности, что он правильно прочитывает ситуацию, все же не было. А без уверенности — как можно на такую жуть подписываться?
А потому решил Софрончук с дачи Гречихина бежать. По возможности, конечно. Но он почему-то совершенно не сомневался, что такая возможность обязательно представится.