Контрапункт
Шрифт:
Но пока здесь никого нет. А первым наверняка придет Аркадьев. Неторопливо повозившись с застежками тренерского колета, он наконец облачится в него и будет ожидать ученика, слегка помахивая в воздухе рапирой и сосредоточенно прогуливаясь по залу, словно меряя шагами дистанцию предстоящей дуэли.
Но еще до того, как Виталий Андреевич войдет в зал, он уже будет присутствовать в нем: на стенах, написанные крупным шрифтом, висят его «боевые заветы»:
«Учись понимать противника, читать его мысли, эмоции, и это сделает тебя зрячим в бою».
«Твори бой, а не жди, что получится».
«Умей противопоставить
«Старайся быть всегда новым, непроницаемым, загадочным».
«Не падай духом перед боем с более сильным противником. Не забывай – в тактическом воодушевлении ты можешь победить любого».
«Уважай противника. Ведь без него ты не мог бы наслаждаться поединком, этой игрой в кто-кого-умней-и-находчи-вей!!!»
Вот, кстати, одна из важнейших заповедей Виталия Андреевича – «Наслаждайся поединком!»
Да, конечно, победы, очки, медали – все это необходимо, но непременно – так считает Аркадьев – в сочетании с последней заповедью.
А если уж совсем точно, то содержание, глубокомыслие поединка для Виталия Андреевича, пожалуй, важней самого результата. (Это, кстати, как ничто другое, роднит его с братом.) И это может показаться кощунственным тем, для кого превыше всего в поединке выигрыш – выигрыш во что бы то ни стало и любой ценой. На самом же деле никакого кощунства тут нет. Виталию Андреевичу, конечно же, небезразличен исход поединка, иначе он бы не воспитывал чемпионов. Просто ему важен путь, ведущий как к победе, так и к поражению. И в любом случае важно, чтобы это был достойный путь. Известно же, что проигрыш может быть достойней иной победы. К тому же, так устроен спорт, что ни победа, ни поражение не бывают тут полными: проиграв сегодня, ты можешь выиграть завтра и наоборот. Впрочем, «непоправимое поражение» в спорте есть, признает Виталий Андреевич, – это безделье тренера, ибо лодыри плодят лодырей.
Сам же он по сей день ежедневно выдает по пять-шесть уроков. Нагрузка непосильная подчас и тридцатилетним.
– Да как же вы это выдерживаете? – недоумевает молодой коллега.
– Так ведь это моя работа, – недоумевает, в свою очередь, Виталий Андреевич.
– Но ведь те двое, последние, – они даже не ваши ученики!
– Вот это да-а. – Виталий Андреевич окидывает собеседника косым взглядом. – Да как же можно отказать «личинке», если она хочет учиться?
Собеседник молчит, затем стреляет последним аргументом:
– Но ведь вы же, в конце концов, явно переутомляетесь!
– Фу, ерунда! Я ж орел и к тому же пьян от собственной молодости, – куражится Виталий Андреевич, выпячивая грудь, и бодрым, подчеркнуто бодрым шагом удаляется прочь – его ждут «личинки».
А после тренировки – по делам: в редакцию, в магазины по поручениям жены, вечером допоздна – шлифовка рукописей, а утром все сначала: прежде на балкон – позагорать на утреннем солнышке, к десяти – на тренировку…
Виталий Андреевич всегда подтянут, деловито бодр, и кажется, острые духовные диссонансы ему неведомы. А то вдруг поникнет, пронзенный тоской, и начнет читать размеренно и строго:
Все это было, было, было.Свершился дней круговорот.КакаяНо затем, словно спохватившись – ведь слова эти явно не соответствуют роли «орла», которой он дорожит, – продолжает уже совершенно иным тоном:
Но верю, не пройдет бесследноВсе, что так страстно я любил.Весь этот трепет жизни бедной,Весь этот непонятный пыл…«Дорогой Виталий Андреевич! Какое чудесное письмо я получила от вас! Я теперь совершенно другой человек, и, по-моему, окружающие тоже смотрят на меня по-новому…»
Это из переписки Виталия Андреевича.
Должна сказать, что для меня до сих пор остается загадкой, откуда Аркадьев берет время для ответов своим многочисленным корреспондентам. Ибо при своей невероятной занятости он умудряется отвечать абсолютно на все (а их немало) идущие к нему письма, причем наиподробнейшим образом, на многих страницах из тетрадки в клетку. «Да ведь пишут „личинки“, и не ответить на все их вопросы – преступление!» А темы переписки самые разные. Как правило, они не удерживаются в рамках фехтования и захватывают все извечные вопросы, тревожащие человечество: кто виноват? как жить? что делать?
«Никто так не понимал меня, как вы…»
«Дорогой Виталий Андреевич! Я теперь все понял, и, будьте уверены, вам не придется больше огорчаться за меня…» «Я считаю вас больше чем учителем…»
…Враги всяких торжеств в свою честь, братья мечтали о том, что в день восьмидесятилетия о них забудут.
О них не забыли. Правда, устроители юбилея оставили без внимания такую деталь, как то, что близнецы – это братья, родившиеся в один день. А стало быть, и чествовать их следует вместе. Но, видно, так несопоставимы футбол и фехтование, что юбилеи их неизменно проходили в разные дни, а однажды – даже в разные месяцы.
Итак, последний юбилей – в честь восьмидесятилетия – был прежде устроен Борису Андреевичу и украшен тем, что в тот день на стадионе ЦСКА Борис Андреевич, как уже говорилось, сделал первый удар по мячу в игре чемпионата страны ЦСКА – «Крылья Советов».
А на следующий день, также в ЦСКА, чествовали Виталия Андреевича. И после восторженных, цветистых и долгих, как кавказские тосты, славословий он сказал:
– Мне тут приписывались такие доблести, что уж я перестал себя узнавать. Так что мне теперь предстоит немало потрудиться, чтобы дорасти до сего «светлого образа» – для этого потребуются годы. Конечно, в моем возрасте неловко строить далеко идущие планы, но я теперь просто вынужден жить долго!
Окружающие оценили способность юбиляра пошутить над собой, да еще в такой день, и славословия возобновились с новой силой.
Вечером Виталий Андреевич неторопливо передумывал все события того дня, вспоминал поздравляющих. А потом как-то неожиданно память вернула детство.
…В тот день с самого утра все были заняты приготовлением к торжеству, и казалось, даже птицы, кошки, мышки и лягушки, взвинченные общим подъемом, совершали какую-то свою серьезную работу. Они деловито летали, скакали, прыгали и пререкались между собой.