Контакт

Рзаев Анар Расул Оглы

На стенах висело много фотографий. Большинство из них было, видимо, тридцати-сорокалетней давности, но все строго одинакового размера. Студент почему-то подумал, что никого из людей на фотографиях нет в живых. (Порой фотографии - и это относится не только к старым, пожелтевшим карточкам - несут на себе невидимую, но точную информацию о смерти модели.) Лишь один из снимков был другого, нестандартного размера. Он был гораздо больше других, и на нем красовался человек средних лет с усами, сросшимися бровями, при галстуке, в черном костюме с широкими бортами. По-видимому, это была паспортная карточка, очень сильно увеличенная. Фотография была в темной раме. Возможно, цвет рамы был случайным, но вместе с тем его можно

было принять и за траурную кайму.

Студент почему-то особенно долго разглядывал эту фотографию и чувствовал, что так же пытливо и внимательно его самого рассматривает старуха. Почему-то он уже не ждал, что она когда-нибудь заговорит с ним снова, и ее голос как бы вновь застал его врасплох:

– Та квартира находится в противоположном конце города, у моря. Там есть двадцатиэтажный дом. Квартира там... на последнем этаже. Это квартира моего сына,- она глубоко вздохнула.- Теперь она нам ни к чему. Я хочу сдать ее, разумеется за определенную сумму.- Она опять замолчала, потом так же неожиданно продолжила: - Вернее, за сумму, необходимую для ее содержания: квартплата, электричество, лифт... и все. Лишнего нам не надо. Это и его пожелание,- сказала она и уставилась своим нестерпимо печальным взглядом на фотографию усатого мужчины.

Нетрудно было догадаться, что именно это и был ее сын, и в сопоставлении с ее словами, печальным вздохом, с опустевшей, теперь не нужной и потому сдаваемой квартирой на двадцатом этаже траурная кайма фотографии приобрела вполне определенный и единственный смысл. Расспрашивать было бы бестактностью, тем более что рана была, видимо, свежей, утрата недавней, иначе зачем же занавешивать зеркала, и студент сказал лишь, что ему все же хотелось бы посмотреть квартиру.

– Разумеется,- быстро сказала старуха и неожиданно проворно встала с кресла.

Студент подумал, что она встала, чтобы сейчас же ехать с ним. Но он, ошибочно приняв ее за парализованную, ошибся вторично. Старуха, будто забыв о его существовании, торопливо подошла к часам, откинула простыню и, посмотрев на циферблат, так же аккуратно завесила их вновь, теперь уже не спеша вернулась на свое место, села и закрыла глаза.

Сколько времени прошло? Минута, полчаса, час? Хотя позже, уже выйдя от старухи, студент не мог определить, сколько времени прошло между вояжем старухи к часам и ее погружением в дремоту в своем кресле. Он отчетливо помнил полдневный бой часов незадолго до этого и зафиксировал время, когда вышел от старухи,- четверть второго. Но промежуток между этими двумя временными точками - один час и пятнадцать минут - никак не укладывался в его сознании. Что же было в течение всего этого времени? Две-три реплики, проход старухи к часам и обратно, потом дремота. Неужели она дремала целый час? Собственно, ничего странного в этом нет, старуха могла спать и целый день. Странно было другое. Что же делал все это время сам студент - стоял и стерег ее сон, рассматривал комнату, фотографии, дожидался ее пробуждения? Да, так было, но в его представлении все это длилось крайне недолго, уж во всяком случае не целый час. Старуха действительно задремала, но потом сразу же, как ему показалось, проснулась - теперь же выясняется, что прошел минимум час,- проснулась и сказала спокойно:

– Запишите адрес. Двадцатиэтажный дом. Там он единственный. На первом этаже булочная. Ровно в шесть приходите туда. Я покажу вам комнату.

Она продиктовала адрес и, пока студент записывал, снова задремала.

Студент ушел не прощаясь. Только на улице он посмотрел на свои наручные часы. Оказалось, что в доме у старухи он провел почти полтора часа.

Двадцатиэтажный дом оказался на окраине, там, где, собственно говоря, город кончался и начинался пустырь. Дом торчал как-то странно одиноко и выглядел несуразно, как слово с опечаткой: пустырь - с одной стороны

и морской берег - с другой. Рядом было несколько холмиков и трех-четырехэтажных зданий на них, но в соседстве с небоскребом они казались совсем маленькими.

Таксист долго не соглашался ехать по этому адресу.

– Мне в парк... Смена кончилась... Не по пути... Далеко...- приводил он разные причины и в числе прочих указал и такую: - И вообще этот район...

– - Что этот район?
– попытался уяснить студент.

– Да вообще,- неопределенно промямлил таксист и неожиданно согласился: Хорошо, поехали.

По дороге никто из них - ни студент, ни шофер - не произнес ни слова.

– Вот он, твой дом,- сказал таксист, когда они подъехали к новому, видимо совсем недавно сданному в эксплуатацию, дому, и затормозил у самых дверей булочной.

Студент заплатил и вышел. Таксист, как показалось студенту, слишком торопливо развернулся и уехал. Вокруг не было ни души, но вдоль тротуара стояла целая вереница машин, и все они до единой были под чехлами. Булочная оказалась закрытой. Студент был почти уверен, что старуха конечно же не явится; трудно было представить ее - больную, дряхлую - способной на преодоление такого расстояния, и вообще эта затея представлялась студенту порядком нереальной. Но ведь дом-то был, стоял, на самом деле двадцатиэтажный. Студент начал считать этажи, когда внезапно услышал голос:

– Мы же договорились на шесть часов.

Откуда она появилась, старуха? Он не слышал ни звука мотора, ни шагов, и ее не было, когда он подъехал, но вот стоит же здесь, прямо у входа в булочную, в своем черном платье с накинутой черной шалью.

– Извините,- сказал студент.- Это все такси. Сюда почему-то никто не соглашался ехать. Я опоздал на три минуты.

Старуха ничего не сказала и, повернувшись к дому, бросила:

– Войдем.

Она зашагала к подъезду. Студент последовал за ней.

Они вошли в помещение, и старуха нажала на кнопку вызова лифта. Лифт шел откуда-то очень уж издалека, шел долго и, видимо, медленно.

Наконец он прибыл, остановился, и двери его раскрылись. Они вошли в кабину. Она сразу показалась студенту странной. Но чем? Старуха нажала кнопку двадцатого этажа. Лифт неторопливо пополз вверх, и где-то на середине пути студент вновь ощутил некую странность в этой кабине, но в чем именно она заключалась, не мог определить. Мысль его переключилась на старуху, и он нечаянно подумал: а улыбалась ли она хоть раз в жизни? Ну что за бред, наверное, улыбалась. Ну, а теперь, понятно, у нее трагедия - как-никак сын, взрослый сын, такая потеря, ей, как говорится, не до смеха. Но дело в том, что сами черты лица старухи как бы исключали всякую возможность улыбки; никак нельзя было представить ее смеющейся ни при каких обстоятельствах. В один миг, в один-единственный миг у него мелькнуло что-то, какая-то мысль и тотчас исчезла бесследно, но ему почему-то показалось, что это была догадка о причине ощущения чего-то странного в этой кабине, но тут лифт с некоторым сотрясением остановился, двери его открылись и они вышли.

На лестничной клетке была только одна-единственная дверь, и на ней был указан номер квартиры. И еще осталось стекло над дощечкой, но самой дощечки с фамилией не было. Дверь была массивная, новая, металлическая, цинкового цвета. Старуха подошла к ней и нажала кнопку звонка. Потом она вынула из кармана ключ и вставила его в дверной замок. "Она чокнутая,- внезапно осенило студента,тронулась от горя. Иначе зачем же звонить в пустую квартиру? А может, там кто-то есть или мог бы быть?"

– Всегда нажимайте звонок перед входом в квартиру,- сказала старуха, повернувшись к нему и как бы отвечая его невысказанным мыслям.- Это предосторожность, на всякий случай. В квартире может накопиться газ, и тогда от замыкания она может взорваться.