Конспект
Шрифт:
В выходной приехали Майоровы и Клава с Гориком, пришел Михаил Сергеевич. Пришлось заново все рассказывать. Только рассказал — приехал Кучеров, но он уже все знал от отца.
— Не знаешь, кто написал донос? — спросил Горик.
— Дочь хозяев дома, в котором жили Аржанковы.
— Ах, вот оно что! — воскликнула Клава. — Можно представить, как им допекла Ксения. А перед этим успела выложить всю подноготную.
— Да что об этом говорить! — сказал Сережа. — Толку-то от этого? Я вот что думаю: Петя не скрывал своего
— Ни в коем случае! — возразил Федя. — Сейчас пошли такие дела, что лучше не высовываться, не подставлять себя под удар. Обжалование не только ничего не даст, но может сильно повредить и Пете, и всем вам.
— Так что же делать? — спросила Галя.
— Пережидать, и тихонечко, не привлекая к себе внимания.
— И сколько времени пережидать?
— Ну, Галя, ну, кто это может знать! — с раздражением сказала Нина.
— Но это мучительно, — сказал Горик.
— А что ты можешь предложить? — вздыхая, спросил Федя.
— Не знаю. Но молча мучиться, ничего не делая... Иди к нам в санитары.
— Может быть, и пойду.
— Только не сейчас! — воскликнул Федя. — Ни в коем случае! Можешь напороться на мерзавца, который на тебе карьеру сделает.
— Перестаю понимать, что кругом делается и зачем, — говорит Клава — и какими средствами...
— Не надо, — прерывает ее Сережа. — А то мы так далеко зайдем.
— А то мы вдруг догадаемся, — говорит Горик, — о чем и о ком вы говорите.
Засмеялся даже отец, не сказавший до этого ни слова.
— А ты, Гриша, — говорит Кучеров, — постарайся удалиться до того, как придет письмо из Петиного института. Это осуществимо?
— Вряд ли, — сказала Галя. — Надо ждать две недели.
— А я уже увольняюсь.
— Это хорошо, — сказал Михаил Сергеевич. — Но как это тебе удалось?
— Наш главный бухгалтер — порядочный человек. Он мне посоветовал написать заявление задним числом, написал на нем «не возражаю» и пошел с ним к директору извиняться, будто он замотался и забыл об этом заявлении. Завтра должен получить расчет.
— Какая умница! — сказал Сережа.
— Свет не без добрых людей, — сказала Лиза.
— Ты смотри! — сказал мне Горик. — И среди бухгалтеров бывают умные люди.
Что касается меня, то согласились с Федей, чтобы я никуда не ходил — ни обжаловать увольнение, ни поступать на работу. Посыпались советы: ни о чем не думай, ни о чем не беспокойся — все равно это ничего не даст; приходи в себя, рисуй, встречайся с друзьями.
— Клара поступила в институт, а ты ее и не видел, — говорит Лиза.
— Пекса давно не был, — говорит Галя.
— Совет мудрецов окончен, — сказал Горик. — Пойдем покурим? Тогда мы еще не курили. Оделись и немного прошлись.
Я тебя увел от всяких советов. Помолчим? Ни рисовать, ни читать — ничем не могу заняться, ни на чем не
— Ты хлопотал о восстановлении?
— Нет. Это ничего не даст.
— Да, напортил тебе твой друг.
— Какой друг?
— Тот, что приходил тебя защищать.
— Ну, приходил, защищал. Чем же он напортил?
— А ты что, ничего не знаешь?
— Я же вам говорила, что Петя тут ни при чем! Не может быть, чтобы с его согласия...
— Да о чем вы говорите?
— Ты его после собрания видел?
— Нет, да что случилось?
— Понимаешь, он сказал... Ну, этой, рыжей... что чего они на тебя взъелись... что ты тут не один такой — таких тут много.
— Не может этого быть!
— Но я сам слышал, и не только я.
— И я слышала. И рыжая сама рассказывала об этом.
— Ох, какая подлость! Еще только этого не хватало.
— И знаешь, что она ему ответила? «Передай своему Горелову, что это ему не поможет».
Ни до, ни после не приходилось испытывать такого жгучего стыда, чувствовал, что горит лицо, и понял, как возникает желание провалиться сквозь землю. Я растерялся, молчал, не спросил, когда это произошло — до или после собрания и, не уверен, что попрощался. Оказывается, я пришел домой под утро. В доме темно, все — в своих постелях, но никто не спит.
— Где ты был?
— Нигде. Бродил по городу.
— Господи, да разве можно так? — воскликнула Лиза. — До чего ты себя доведешь?
Постарайся держать себя в руках, — сказал отец. — Надо же и с другими считаться. По какой причине Колосович нанес мне этот удар – я не знаю, пусть из самых благих намерений, но никакие контакты с ним для меня теперь невозможны, и очень хорошо, что после собрания он у нас не появляется — то ли самому стало стыдно, то ли покаялся за связи с классовым врагом и попытку за него вступиться.
И время — великий лекарь, и клин клином вышибают: после встречи с соучениками я стал приходить в себя и задумываться — что мне делать дальше... И отец еще без работы... Я уже не студент, и меня вот-вот призовут в армию. И дома, и доктор Кучеров, и доктор Повзнер уверены — по состоянию здоровья меня в армию не возьмут, но дома советуют подождать. Догадываюсь: советуют не потому, что в армию меня могут взять, а потому, что считают — еще рискованно высовываться. А Федя сказал мне так:
— Знаешь, что написано под окнами в одесских трамваях? «Висувайтесь, висувайтесь! Вы будете иметь тот вид».