Конспект
Шрифт:
Я все еще тянул, чего-то ждал, на что-то надеялся. Наступил сентябрь, стало холодать. Впереди долгая северная зима, постылая работа, неприятные люди, столовая и клоповник, в котором зимой и форточку надолго не откроешь. Представил себе такую жизнь и неожиданно для самого себя в выходной день, когда остался дома один, быстро собрал вещи и, никому ничего не сказав, отправился на вокзал. Не стал ждать поезда Караганда-Харьков, уехал первым отправлявшимся Челябинск-Москва. В то время такой отъезд не вызывал никаких осложнений: паспортная система сметена революцией, и никаких ограничений в прописке —
19.
В Москве на площади Курского вокзала ко мне подошла девочка-подросток, без пальто и босая.
— Дядечку, скажiть, будьте ласкавi, як проїхати у Полтаву?
— А ти звiдкiля їдеш?
— 3 Сибiру.
— А до кого?
— До тiтоньки.
— А де твої батьки?
— В Сибiру.
— А грошi в тебе є?
— Нi.
— А як же ти їдеш?
— А так.
— А що ж ти їси?
— Що дадуть.
— Ну, добре. Поїдемо разом.
— У Полтаву?
— З початку у Харкiв, а там посажу тебе в поїзд до Полтави.
— А чи довго ще їхати до Полтави?
— Як усе буде гаразд, то завтра ввечерi у Полтавi. Ти там колись бувала?
Бувала. Я знаю, де тiтонька живе. У девочки очень грязные ноги, в вагоне я дал ей свои носки и тогда кондуктор дал и для нее постельное белье. У меня были кое-какие продукты, девочка с жадностью поела, не дождавшись чая, выпила воды и стала засыпать. Я едва успел вместе с соседкой по вагону постелить ей на нижней полке, как она крепко уснула. Пришел кондуктор, укрыл ее вторым одеялом и молча постоял, вздыхая и теребя седеющий ус. Вздыхали и женщины, ехавшие рядом с нами, и в глазах у них светились и сочувствие, и любопытство. Я молчал — ни с кем и ни о чем не хотелось говорить. Вместо чая кондуктор разносил кипяток в стаканах с подстаканниками и чайными ложками. То ли я чересчур много спал до Москвы, то ли по какой другой причине очень долго не мог заснуть. Лежал на своей второй полке, сидел рядом с крепко спящей девочкой и вдруг вспомнил как она, когда мы вошли в вагон, сразу полезла на третью, багажную полку. Потом стоял в тамбуре. На станции вышел кондуктор с фонарем, отпер дверь и спустился на перрон. Я спустился вслед за ним. Никого не было.
— У вас один билет до Харькова, другой до Полтавы. Кто в Полтаву едет?
— Девочка.
— Сама?
— Сама. Она и до Москвы сама ехала.
— Из Сибири, значит. В Москве подобрали?
— Возле Курского вокзала.
— Так. Значит, я вам в Харькове билет в Полтаву закомпостирую, а то в кассах большие очереди. У нее есть кто в Полтаве?
— Говорит, что едет к тетке.
Поезд двинулся, я остался в тамбуре, кондуктор зашел в вагон и в двери столкнулся с пассажиром, выходившим в тамбур. Пассажир в галифе, сапогах и нижней рубашке закурил папиросу, бросил спичку на пол, уставился на меня, как-то умудрился одновременно нахмуриться и усмехнуться и сказал, да не просто сказал, а зло:
— С кулацким отродьем цацкаешься?.. Да ты что!.. Ты что? Ты что....
А я молчал, смотрел ему в глаза и двигался на него, мгновенно вспомнив подходящий прием джиу-джитсу, и в то же время изо всех сил старался сдержаться, но полностью сдержаться не сумел.
— А пошел ты, сволочь... — Впервые в жизни
— Полезай-ка, сынок, на свою полку. От греха подальше.
Когда я проснулся, солнце светило в окно, напротив меня на нижней полке, не на той, на которой сидела девочка, сидела женщина, помогавшая стелить постель, девочка и другая женщина, которую я раньше не видел. К моему удивлению у девочки были чистые ноги, она была в детских носочках, другая женщина помогала ей примерять поношенные спортсменки. Женщины расспрашивали девочку, и я услышал, что зовут ее Оксана. Оксана отвечала на вопросы, так же как мне вчера — скупо, без лишних слов. Я спрыгнул, сказал «Доброго ранку», взял полотенце и мыло и направился, было, в туалет, как вдруг девочка вскочила, в одних носках бросилась ко мне и ухватилась за брючный ремень.
— Дядечку, не уходiть! Не уходiть! Менi ж у Полтаву...
Такой испуг был у нее на лице, что я потрепал ее волосы, а когда принял руку, ладонь была в пыли.
— А я не ухожу. Ти вмивалася?
— Вмивалася.
— Так i я хочу вмитися. Можна?
Можна. В туалет была очередь. Поезд загромыхал на стрелках, прошел кондуктор, другой, а не тот, с которым я ночью разговаривал, сказал «Белгород» и запер туалет. Пришлось задержаться. Когда вернулся, девочка и ее соседка сидели рядом у подоконного столика, на котором была разложена еда.
— Она ждет вас и ничего не кушает, — сказала женщина.
— Там була черга, — сказал я, положил на стол остатки своей еды, и мы втроем позавтракали. Я посмотрел на ноги девочки — они были в спортсменках.
— На вырост, — сказала женщина. — Да нет, раньше сносит. На них обувь прямо горит, не напасешься.
Когда пассажиры стали собираться, эта женщина достала большой платок и как-то хитро закутала им девочку, завязав платок сзади, а руки девочки остались свободными.
— Все теплее будет, — сказала она.
Пожилая пара, сидевшая на боковой полке, укладывала вещи, женщина поманила девочку и повязала ей голову платочком. Потом девочке надавали столько продуктов, будто ей предстояла дорога в Сибирь, и мне пришлось вынуть матерчатую сумку с ручками и уложить в нее эти продукты. Когда перед выходом из вагона пассажиры выстроились в проходе, я все смотрел на галифе и сапоги, но того галифе и тех сапог не увидел. Зато увидел женщину, которая примеряла девочке спортсменки, и, когда встретился с ней глазами, сказал спасибо.
— Это вам спасибо. Все замкнулись и отгораживаются от людей. Такое время. А глядя на вас и чувство доброе пробуждается. И, слава Богу, не у меня одной.
Я взглянул на нее повнимательней и без колебаний заявил:
— А вы преподавательница русского языка и литературы. Теперь она вглядывалась в меня.
— Нет, вы у меня не учились. Значит, действительно, профессия накладывает отпечаток.
— Любители скоропалительных выводов утверждают, что у нас плохая молодежь, — сказал пожилой интеллигентный человек, стоявший за учительницей. — А молодежь, как была во все времена самая разная, так и пребудет самой разной во веки веков. Как и взрослые, между прочим.