Конспект
Шрифт:
— Есть новости?
— Есть.
— Ну, скажи.
— Это секрет.
— А ты скажи мне.
— Нина, можно сказать?
— Можно.
— У нас кто-то выходит замуж.
— А кто?
— Это секрет.
— А ты скажи мне.
— Нина, можно сказать?
— Можно.
— Нина выходит замуж.
Вечер. Сидим в гостиной. Входит Петр Трифонович, подходит к иконам, крестится, кланяется, поворачивается к Нине и произносит какие-то страшные слова. Бабуся закрывает лицо руками и плачет. Нина встает, гордо откинув голову, выходит, и больше я ее не вижу.
Ужинаю один. Котлета с жареной картошкой и чай с молоком. Балуюсь — набросал картошки в чай. Доходит очередь до чая — не могу пить: противно. С тех пор чай с молоком не люблю и не пью. Касторку мне давали на
Мама и я живем в семье ее отца — Николая Григорьевича Кропилина. Он — сын кантониста. Отслужив в армии положенный срок, мой прадед поселился на Холодной горе, имел колбасную мастерскую и, будучи православным, женился на украинке. Дети один за другим умирали, и родители принесли обет: жизнь первого выжившего ребенка посвятить Богу. Был у них 21 ребенок, выжили трое — сын и две дочки, старший из них — мой дед, и его отдали в духовную семинарию.
Семинарист влюбился в Любочку Семенову, которая, по рассказам их дочек и судя по фотографиям, была красавицей. Дед рассказывал мне, что любил катать Любу на лодке по тогда еще полноводной и рыбной Лопани, и обычный их маршрут был таков: от центра города до мельничной плотины на Основе и обратно. Отец Любовь Константиновны, унтер-офицер в отставке, русский, имел на Холодной горе свой дом, мать — украинка по имени Палажка, по-русски — Пелагея, как рассказывали дочки Николая Григорьевича, была малограмотной и подписывалась так: Пе Семенова. Еще мои тетки рассказывали, что их дедушка и бабушка с материной стороны имели примесь кровей: кто-то польской, кто-то немецкой, но это мне было неинтересно, и более точными сведениями я не интересовался.
Перед окончанием семинарии Николай Григорьевич обвенчался с Любовью Константиновной и, став отцом Николаем, уехал с ней в полученный сельский приход. Позднее его перевели в пригородное село Основу, отделенное от Харькова Лопанью. Старинная основянская церковь находилась на бывшей усадьбе Квiтки-Основ’яненко, в парке, там же был и его двухэтажный кирпичный дом, называвшийся замком — в нем и жил священник со своей семьей.
Отец Николай слыл либеральным священником. Глубоко веруя в Бога, неуклонно соблюдая посты и все другие предписания религии, он не предъявлял таких же требований к прихожанам и был терпим к инаковерующим и неверующим. Среди афоризмов, которые я от него слышал, был и такой: не то грех, что в уста, а то, что из уст. В доме, в котором он жил, отец Николай устроил воскресную школу для взрослых, библиотеку и самодеятельный театр, в котором ставили главным образом украинские классические пьесы. В этом доме скрывались революционеры, а во время погромов — евреи. Был случай, когда дом не мог вместить прятавшихся от погромов, и часть из них отец Николай запер в церкви. После революции 1905 года отец Николай и его друг — священник из другого пригородного села, одновременно в воскресной проповеди осудили смертные казни и отслужили панихиды по убиенным, и оба они на какой-то срок были сосланы в монастырь на покаяние.
Дочки Кропилиных, за исключением самой младшей, Юли, учились в епархиальном училище, Юля — в гимназии. Епархиальное училище давало образование с религиозным, если можно так сказать, уклоном, но только старшая — Женя – и предпоследняя — Катя – были религиозны. Все дочки, за исключением Веры, не стремились ни к продолжению образования, ни к приобретению специальности. Они были барышнями и всю жизнь с удовольствием вспоминали поклонников.
Старшая, Евгения Николаевна, вышла замуж за студента Владимира Дьякова из скромной интеллигентной семьи, жившей на Основе. Его взгляды оказались реакционными, поведение — вызывающим. Какая-то из моих теток рассказывала мне такой эпизод. Владимир подзывает извозчика:
— Извозчик, свободен?
— Свободен, барин. Куда прикажете?
— Да здравствует свобода!
— Фу, какая мерзость! — вырвалось у меня.
— Мерзость, конечно. Но все-таки остроумно. «Ну и дура» — подумал я. Было мне тогда лет 13—14. Отец Николай с трудом переносил рассуждения и выходки Владимира и однажды, оборвав его, потребовал, чтобы он, если хочет у них бывать, воздержался
Со временем отца Николая перевели в Харьков. Когда мои родители познакомились, отец Николай служил в Дмитриевской церкви и жил на Жандармской площади. Когда в 19-году мама перебралась со мной к Кропилиным, отец Николай служил в мироносицкой церкви и жил неподалеку от нее, на Гоголевской улице, в первом этаже огромного серого пятиэтажного дома.
Помню дом, ухоженный двор перед ним, массивную дверь парадного хода, большую квартиру и большие, очень высокие комнаты, помню, как дед сделал кому-то резкое замечание за положенную на стол шляпу, и еще мне казалось, что в доме всегда многолюдно, оживленно и шумно. Наверное, так оно и было, если не всегда, то часто. Борис Семенов, племянник Любовь Константиновны, до войны — студент технологического института и способный артист, игравший под псевдонимом Лесной в драматическом театре Синельникова вместе с профессионалами, потом военный летчик и летчик белой армии, запросто бывал у Кропилиных со своим другом артистом Блюменталь-Тамариным, другими артистами и офицерами. Бывшие на выданье Катя и Юля одновременно вышли замуж: Катя — за двоюродного брата Бориса, Юля — за Вербицкого из той же компании. Обо всем этом я узнал когда подрос, тогда же знал только, что две мои тети вышли замуж, а запомнил всего лишь, как с этой компанией поднимался в марте на крышу и с видовой площадки смотрел на город. Больше всего нравились маленькие, как игрушки, двигавшиеся поезда с паровозными дымками-шариками.
5.
Петр Трифонович к потере состояния отнесся спокойно, говорил — к этому шло, уезжать не собирался, рассуждая так: дети — грамотные, на жизнь заработают и их, отца и мать, прокормят. Но с установлением Советской власти его сразу же арестовали и держали в тюрьме столько, сколько держалась власть.
Отец вернулся в конце 17-го года больным: язва желудка, воспаление легких и сильное нервное расстройство. Больным его и арестовали вместе с дедом. Отец был очень плох и в тюрьме вряд ли бы выжил, но после усиленных хлопот его перевели в больницу. Болел он долго, и были периоды, когда никто, кроме Ульяны Гавриловны, не надеялся на его выздоровление. Вышел отец из больницы в конце лета 19-го года, и потом сразу его мобилизовали в белую армию.
Арестовали и отца Николая. Некоторые из тех, кто видел, как его вели, сопровождали его, пытаясь за него заступиться, другие бросились хлопотать, а возле тюрьмы их ждала группа основянских рабочих, которая и добилась, чтобы отца Николая отпустили.
При отступлении белых Гореловы и Кропилины на этот раз уехали, как тогда говорили — бежали. Лишь вышедшая замуж за Федю Майорова Нина Горелова осталась с ним в Харькове. Мама и я — на одном диване в купе мягкого вагона. Завидую деду Коле, который сидит в коридоре на скамеечке. На одной из остановок кто-то говорит: «Лозовая». Едем по Соборной — главной улице Новочеркасска, поворачиваем налево в Почтовый переулок, едем чуть вниз и останавливаемся возле длинного белого глинобитного дома. Потом мама, Катя и я живем в самом конце Соборной улицы, в кирпичном одноэтажном доме по правой ее стороне, а за домом — степь. Впервые в кинематографе. Нашумевшая, как тогда говорили, фильма с участием Мозжухина и Лысенко. Сидим в ложе. После каждой части — антракт, зажигают свет.
Мне неинтересно и скучно. Потом — комедия в двух частях «Волшебные перчатки» с участием Макса Линдера. Так хохотал, что мама все время пыталась меня останавливать. Сюжет и отдельные сцены могу рассказывать и сейчас. Знаю — мама болела тифом, и помню ее стриженую под машинку.
Зима. Один гуляю возле дома. Тепло и тихо. По синему небу очень быстро, без ветра несутся со степи через город белые облака. В степи видны вспышки огня и дыма, слышны выстрелы, свист снарядов и где-то в городе их разрывы. Знаю: наступают красные. Очень интересно и совсем не страшно. В сумерках один расхаживаю по комнате. Мама и Катя гадают у хозяйки дома Раисы Михайловны. Вдруг — страшный грохот, и я завопил. Прибежали мама и Катя. Оказывается — в дом попал снаряд.