Конспект

Огурцов Павел Андреевич

Они переглянулись и засмеялись.

– С запасом? – спросил начальник станции. – Знали бы вы, как нам режут все заявки.

Верхняя терраса над городом – слегка волнистая степь с небольшим наклоном к морю; пятна и пятнышки зелени на всем ее пространстве; клочки разнохарактерной застройки от кромки террасы до разъезда, и самый большой из них – поселок индивидуальных домов (забыл его название) за железнодорожной выемкой, над немецкой колонией; зеленый массив городского кладбища над Лисками с возвышающейся у входа желтокирпичной часовней; сожженный темно-красный корпус винзавода над центром города; разрушенные предприятия вблизи обрыва за Лисками. Здесь жарче и резче ветер, клубится пыль на дорогах

и поют жаворонки.

Идешь вдоль края верхней террасы и видишь нижнюю. Начинаясь маленьким клином правее порта, она вдруг рывком отодвигается от моря и тянется параллельно ему. То ли городок примостился на этом ее пространстве, то ли верхняя терраса остановилась у городка и окаймила его крутыми бурыми обрывами, прикрывая от северного ветра. Кончился город, и за железной дорогой верхняя терраса, сначала круто, потом спокойно, сколько видно, потянулась к северу, а берег залива дугой уходит к югу, заканчиваясь узкой косой, врезавшейся на много километров в море, с игрушечным маяком рядом с огромными деревьями на ее оконечности. За косой – открытое море. Знаю: там, за косой – устье Берды, речки, давшей название косе, заливу и городу. Она и намыла косу, обрезала нижнюю террасу, а до этого, наверное, участвовала в ее намыве. От подножия верхней террасы до основания косы вдоль берега один за другим – маленькие лиманчики, окруженные кустарниками и отделенные от моря белеющей полоской. Она ритмично сужается и расширяется от наката невидимых волн.

У широкого начала косы – сожженные здания курорта, прячущиеся в парке. Ближе к верхней террасе – зеленый прямоугольник с вкрапленными черепичными крышами немецкой колонии, между нею и станцией – сожженные производственные и складские корпуса; между колонией и морем среди виноградников – железнодорожная ветка к курорту. От ветки до моря, от города – сразу за разрушенной нефтебазой – и почти до курорта – белые хаты и садики матросской слободки.

Сейчас море темнее залива, и на нем сверкают, возникая и исчезая, как серебристые рыбки, белые черточки барашков. Ни дымка, ни паруса. На север – до горизонта степь, на юг – до горизонта море, а между ними их общее детище – плоскость нижней террасы, на ней – городок и курорт, построенные и разрушенные людьми. И от горизонта до горизонта – весеннее небо с пылающим солнцем и кое-где тоненькими полупрозрачными облачками.

Днем знакомился с городом, по вечерам шел к старожилам или к морю – сидел на подпорной стенке или лежал на пирсе и чувствовал тогда, что эта командировка – не только работа, но и безмятежный отдых.

На Матросской слободке участки подсыпаны и немного возвышаются над улочками. Цветут абрикосы и везде хоть немного винограда. Под ногами ракушки с песком и пылью. Песчаный пляж вдоль всей слободки, чуть заметный прибой, кое-где опрокинутые лодки, по одной, по две, по три. Чем дальше, тем с большей жадностью дышу: удивительный воздух – смесь морского и степного. У открытого моря ровная линия песчаного пляжа и шум прибоя, среди кустарника, окружающего лиманы, попадается тальник – не тальник, не знаю, что это такое. В курортном парке есть мертвые деревья, под ногами – темная земля. Разминаю: чернозем с примесью ракушек и песка. На косе со стороны открытого моря – такая же четкая линия пляжа и такой же шум прибоя, со стороны залива – изрезанный берег, кое-где трава и цветы, которые я нигде не встречал, тишина и так мелко, что видны растущие на дне водоросли, зелеными островами расплывающиеся и покачивающиеся на воде. Стихает ветер – запах йода, а порой и гнили, порыв ветра – снова смешанный аромат моря и степи. Коса то шире, то уже, но природа та же. Жаль, что дойти до маяка сегодня не успею.

Вход с улицы в уцелевший двухэтажный дом. Звонок-вертушка. Шагов не слышно, но дверь открывается,

и на пороге – маленький худенький старичок. Немного сутулится. Внимательно-напряженный взгляд темных глаз.

– Здравствуйте и простите за беспокойство. Я хотел бы видеть… – называю имя, отчество и фамилию.

– Здравствуйте. Это я.

Рекомендуюсь, говорю о своей работе и цели визита.

– Удивительно. В такое время кто-то еще интересуется историей Бердянска. – Взгляд его становится мягким и доброжелательным. – Входите, прошу вас.

– Так ведь надо восстанавливать город.

– А, да, да… И сделать его лучше, чем был раньше. Так, кажется, написал Калинин? В открытом письме архитекторам.

– Да, так.

– И для этого надо знать историю города?

– Надо. Чтобы не наломать дров.

– Их уже достаточно наломали.

Несколько шагов по коридору, и мы входим в довольно большую комнату, заставленную добротной мебелью темно-коричневого или вишневого цвета – в сумерках не разберешь. Посредине – ничем не покрытый раздвижной обеденный стол под лампой с абажуром.

– Садитесь, пожалуйста, – говорит старичок, отодвигая для меня стул, и перекладывает стопку тетрадей со стола на подоконник.

– Сочинения?

– Сочинения. По литературе. А вы осведомлены и о моей специальности?

– Я знал, что вы учитель. А увидел тетради… На математика вы не похожи… И на физика или химика.

– А на словесника похож?

– Во всяком случае – на гуманитария.

– Верно. Я по образованию историк и после университета преподавал историю. В здешней гимназии. А когда историю заменили обществоведением, мне легче было преподавать русский язык и литературу. С той поры их и преподаю. Что это вы мебель рассматриваете?

Я смутился, но сказал откровенно:

– Тесно у вас. Так бывало, когда при уплотнении мебель сносили в комнату, оставленную хозяевам квартиры. В детстве видел такие комнаты.

– Так и было после революции. В этой квартире мы живем с тех пор, как поженились. Жена пошла к знакомым. Да, так вот, города должны стать лучше – говорите вы с Калининым. Вопрос в том – что значит лучше?

– Лучше? Во-первых, города должны быть удобными для жизни. В это понятие многое входит: и благоустройство, и городской транспорт, и места отдыха, и сами квартиры. Во-вторых, они должны быть здоровыми, т.е. не подвергаться задымлению предприятиями, сильному шуму, воздействию вредных природных очагов, скажем, – болот с комарами и так далее. И, в-третьих, они должны быть красивыми. И это имеет не меньшее значение, чем все остальное.

– Красивыми? Очень растяжимое понятие. И красота бывает разная и воспринимается она по-разному. На всех не угодишь.

– А какие города вам нравятся?

– Париж, Венеция, Вена, Прага…

– Вы там бывали?

– Был. А из наших – Ленинград, Киев, Одесса, Севастополь.

– Так ведь эти города всем нравятся. И, наверное, одни и те же города всем не нравятся.

– А, пожалуй. Интересно, есть ли критерии для определения красоты города?

– Критерий один: город должен быть приятным, радовать глаз. В разные эпохи красота города достигалась разными способами, но лучшие из них радуют глаз до сих пор. Это вечная красота.

– А как достигается такая красота?

– Известны лишь элементы, из которых она складывается. Как краски для художника. А как создать красивый город – рецептов нет. Это искусство.

– А знаете, Бердянск был приятный городок, несмотря на все его недостатки. Приятнее многих городов, в том числе и больших.

– А величина города значения не имеет, т.е. имеет, но только в том смысле, что чем больше город, тем трудней его сделать красивым. Ведь о красоте судят не по ее величине.

– И не по раме, будь она даже позолоченная.