Конец

Монтеагудо Давид

По этой улице поднимается пестрая и притихшая сейчас группа, состоящая из пяти женщин и трех мужчин. Белеют кепки с большими козырьками, резко выделяются своими кричащими цветами кроссовки, время от времени солнечный луч отражается от стекол темных очков. За спиной путников остался приличный отрезок дороги, которая шрамом прорезает лесные заросли. По обе стороны от нее разбросаны какие-то строения, наполовину заслоненные деревьями.

Когда люди приближались к тому или иному дому, собаки заранее поднимали бешеный лай; да и сейчас они продолжают время от времени тявкать, но уже как-то устало и без большого рвения. Кроме

собачьего лая и шороха шагов, не слышно ничего — ни случайного крика вдали, ни шума мотора, ни охотничьего выстрела. Зато легко уловить приглушенный пульс летнего утра — жужжание тысяч и тысяч насекомых, распространившихся, кажется, повсюду.

Мало-помалу группа приближается к тому дому, что расположен выше других, — в него и упирается так называемая улица. Теперь уже можно различить кое-какие детали: видны ритмичные взмахи толстой ветки, заменяющей трость; видна рубаха с длинными рукавами, завязанными вокруг пояса; видны низко опущенные головы, усталые или задумчивые лица; солнечные очки, которые у кого-то укреплены на кепках, над козырьком, и не защищают глаз, как казалось сверху. Если смотреть от дома на холме, нетрудно заметить, что по правой стороне улицы деревья растут реже, так что между стволами и сквозь тщедушные кроны легко разглядеть внизу, всего метрах в ста, прямую белую линию дороги, что поднимается к замку. Жарко, солнце уже стоит высоко, а на длинную улицу редко падает тень от деревьев, которые словно постарались отбежать от нее подальше. Люди шагают вверх тяжело, подлаживая темп своего движения под возможности тех, кому идти совсем трудно. С кого-то уже льет пот в три ручья; кто-то все чаще спотыкается о камни; кто-то успел сто раз раскаяться, что выбрал неудачную обувь; кто-то жалеет, что забыл взять с собой кепку или не наполнил водой бутылку, как другие.

Уго дышит шумно, крутой подъем вымотал его, на небесно-голубой футболке расплылись пятна пота — у ворота и под мышками. Но его гонит вперед нетерпение — он хочет поскорее осмотреть и этот последний дом, поэтому ускоряет шаг, оставив позади Кову, с которой до того разговаривал, и перегнав Марию и Ибаньеса, которые легко шагали во главе группы, чуть впереди Хинеса.

Уго отрывается от своих спутников на несколько метров и первым заглядывает через неровную ограду, по всему периметру окружающую участок. Оградой служит металлическая сетка, прикрепленная к тяжелым столбам.

— Ребята! Дверь открыта! Дверь открыта! — издает победный крик Уго, поворачиваясь к друзьям. — Уж тут-то наверняка кто-то есть, сразу видно!

— Смотри, чтобы на нас не выскочила какая-нибудь собака… — предупреждает Ньевес, замыкающая группу.

— Пока ни одна носа не высунула, — отзывается Уго, услышав ее слова.

— Где ты увидел открытую дверь? — спрашивает Ибаньес, который тоже на два-три шага обгоняет прочих, чтобы побыстрее присоединиться к Уго. — Вон та? Слушай, как ты можешь курить после такого подъема?

Уго и на самом деле поспешил закурить, едва убедился, что его усилия увенчались успехом. Теперь он энергично выпускает дым изо рта и при этом не сводит глаз со стоящего перед ним дома. Потом отвечает на вопрос, но не на второй, который, собственно, и не требует ответа, а на первый:

— Тут два входа: калитка и дверь в дом. Через дверь, что ведет в дом, даже немного видна прихожая или что-то вроде того. Надо позвонить.

— Подожди. Подожди,

пока подойдут остальные, — просит Хинес, остановившийся в нескольких метрах от него, рядом с Марией.

Затем четверо первых идут вдоль ограды, одолевая те несколько метров, что отделяют их от калитки.

— Они наверняка там, внутри, — говорит Уго с нажимом, словно непременно должен кого-то в чем-то убедить, — никто ведь не уйдет из дома, оставив двери нараспашку. В крайнем случае, они находятся где-нибудь поблизости.

Четыре женщины, шедшие последними, между тем тоже подтягиваются к ограде, и теперь все стоят перед двумя столбами, на которых держится распахнутая решетчатая калитка. Марибель пользуется передышкой, чтобы взглянуть на свой мобильник и в очередной раз попытаться его включить, хотя то же самое неоднократно проделывали все ее друзья во время пути.

— А ты уже куришь? — спрашивает Марибель очень сдержанным тоном, который вполне соответствует неспешности, с какой она приближается к Уго.

Но тот не слышит ее или делает вид, что не слышит; он по-прежнему внимательно рассматривает дом, однако, сделав еще одну затяжку, бросает сигарету на землю, не докурив и до половины. Кова делает шаг в сторону, влево, и очень старательно растирает ногой непогашенный окурок.

— Надеюсь, тут и на самом деле кто-то есть, — произносит Ампаро, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я больше не выдержу. Это же просто невозможно: одни дома наглухо заперты, в других никого нет — только собаки истошно лают… Нет, с меня хватит! Если и тут никого не окажется, надо поскорей уносить отсюда ноги. Паскудное местечко, прям какой-то поселок призраков.

— А какое все убогое! — подхватывает Ньевес. — Вот это у них называется улицей! Не знаю, кому только пришло в голову строить дома в таком месте.

— Надо думать, земля тут совсем дешевая, — говорит Марибель.

— Тсс! Тихо! — приказывает Уго. — Сейчас я позвоню. Нужно проверить, слышен ли звонок.

Уго нажимает на выцветшую пластмассовую кнопку, изуродованную непогодой, но в ответ не раздается и намека на звонок — ни один звук не вторгается в неумолчное жужжание насекомых — оно заполняет собой все вокруг под палящими солнечными лучами, которые отвесно падают на землю.

— Видать, сломался, — говорит Уго, словно пытаясь оправдать свою неудачу, — да и по виду не похоже, чтобы он действовал.

— А может, он звонит, только отсюда не слышно.

— Нет, было бы все-таки слышно, дом-то совсем близко. А кругом полная тишина…

— Или тут тоже отключено электричество.

— Не каркай!

— Надо просто зайти и постучать в ту дверь… которая ведет в дом.

— Или покричать, — говорит Ампаро и сразу начинает кричать, повернувшись в сторону дома и сложив руки рупором: — Эй! Доброе утро! Есть здесь кто или нет?

Единственным ответом на крики Ампаро служит вновь вспыхнувший вдалеке собачий лай.

— Это я не вам кричала, сволочи! — бурчит Ампаро, оглядываясь на подъем, который они только что одолели.

— Ладно. Надо войти, — говорит Ибаньес, точно набираясь храбрости, но не делает при этом ни шагу.

— Но… мы что, все вместе?.. — спрашивает Ньевес. — Может, лучше…

— Да пошли вы все к черту! «Если надо идти, иди!..» — провозглашает Уго. — Скоро мы станем устраивать собрания, прежде чем посетить сортир! Неужели вы до такой степени напуганы?