Конец зимы
Шрифт:
– Да?… А что значит «любить»?
Воцарилась гнетущая пауза.
– Разве не достаточно быть с человеком, пока он тебе нравится, и расстаться, когда чувство проходит? Быть взаимно свободными и наслаждаться жизнью?
– Нет, ошибаешься. Любовь возникает между людьми постепенно, шаг за шагом… И это чувство стоит беречь друг в друге.
– Все это ложь! И пример тому – брак! Когда мужчина и женщина, давно утратив свежесть чувств, продолжают жить вместе и зевая предаются сексу – разве это не безнравственно?
– Уэмура-сан!
– Все…
Уно и Икуко Кумэ молча пили кофе, устроившись в мягких креслах уютного кафе неподалеку от станции метро. Откуда-то доносились тихие звуки фортепьяно. Икуко Кумэ сидела с удрученным видом, устало опустив плечи. Не так давно, возвращаясь домой электричкой после встречи с матерью Сумико Уэмуры, она думала, что может понять Сумико, хотя в этой девушке и раньше ощущался цинизм, – и вот сегодня столкнулась с этим цинизмом. Она чувствовала себя разбитой и подавленной. Особенно глубоко ранили ее слова, брошенные Сумико на прощание.
Она вновь задумалась над тем, что породило враждебность Сумико. Скорее всего, ее бунтарство – следствие озлобленности против матери, изменившей мужу и отвергшей дочь. Икуко Кумэ подумала, как было бы замечательно направить эту мятежную натуру на истинный путь, убедить ее честно зарабатывать на жизнь.
Уно во многом соглашался с Икуко Кумэ, но кое в чем у него были сомнения. Ему казались чересчур романтическими предположения Икуко Кумэ насчет Сумико. Для такого поступка Сумико была слишком трезвой натурой. Да и сама Уэмура не признавала этого.
– Сэнсэй, не найдется ли у вас закурить?
– Боже мой! Вы курите?
– Да так… Балуюсь… – Икуко Кумэ неумело поднесла к губам сигарету. – У меня больше нет уверенности в себе!
– Да что вы…
– Нет, правда! Просто не знаю, как быть… Может быть, мне лучше перейти в дневную школу?
Подобные настроения были не редкостью для молодых преподавателей. Хотя рабочий день в вечерней школе короче, преподавать здесь труднее, и молодежь стремилась в дневные школы. Однако в словах Икуко звучали, скорее, нотки отчаяния.
– Это связано с Уэмурой?
– Да, – она кивнула головой. – Я не вправе преподавать в вечерней школе! Я не умею сблизиться с учениками, как Хамамура, и не умею воспитывать их, как вы, сэнсэй!
– Не надо отчаиваться. И мне порой приходят в голову такие мысли.
– Нет, не такие же… Сэнсэй, – Икуко Кумэ взглянула на него полными слез глазами, – мне кажется, что я никак не могу переубедить Уэмуру, потому что в глубине души я испытываю то же самое! И мне нечего ей возразить…
– Что за вздор!
– Нет, правда. Нас разделяет невидимая, но толстая стена. Если бы я могла преодолеть этот барьер, подобно Хамамуре, то, возможно, все сложилось бы иначе… – Она закашлялась, поперхнувшись дымом сигареты.
Поистине Хамамура был незаурядным педагогом. Как никто другой он был близок к ученикам.
– Но мне и этого никогда не добиться! – вздохнула Икуко.
Уно взглянул на встревоженное лицо Икуко Кумэ.
– Я не хочу, чтобы вы думали, что я не желаю понять Сумико Уэмуру! – взволнованно сказал он. – Но поймите, ей нельзя уступить!
Не верю, что слова ее действительно отражают мысли. Это все надуманное!
– Не знаю…
Уно вспомнил о своих учениках: о санитарке из госпиталя, об автомеханике, о домохозяйке. Все они, каждый по-своему, стремились пробиться в жизни.
– Видимо, потому что вы, сэнсэй, хороший наставник…
– Нет, не в этом дело. В глубине души каждый из них чист, в них есть здоровое начало!.. И это непременно должно быть и в Уэмуре, и в Асао! Просто мы не сумели развить в них эти черты!
– Сэнсэй, – Икуко Кумэ опустила голову, – я очень устала!..
Ее побледневшее лицо по-прежнему выражало глубокое отчаяние и разочарование.
…Путь домой был неблизким. Смешавшись с толпой, они кое-как втиснулись в переполненный вагон электрички. И сегодня приходилось возвращаться после двенадцати ночи.
Выйдя на конечной станции, Уно быстро зашагал по переходу, чтобы успеть пересесть на последний ночной поезд. В переходе прямо на полу спали бездомные бродяги.
Оставшись один, Уно вновь вернулся к мыслям о Сумико и Юдзи. Должны же быть какие-то серьезные причины, толкнувшие их на самоубийство? Коррозия, разъедавшая их сознание, сделала их равнодушными и к смерти, и к жизни. В голове Уно промелькнуло слово «insen-tience» – неодушевленность… И он вдруг подумал, что, может быть, это и есть ключ ко всему происшедшему.
VI
Сойдя с электрички, Уно разыскал велосипед, одиноко стоявший на привокзальной площади. Когда сегодня днем он ехал на работу, стоянка была полностью забита, и ему пришлось пристроить свой рядом. Но сейчас почти все владельцы велосипедов разъехались по домам. Несколько часов назад поток серебристых колес устремился в сторону недавно построенного жилого микрорайона. И только велосипед Уно одиноко стоял в центре площади.
Еще каких-нибудь двадцать минут – и Уно дома. Рядом с домом росли гималайские криптомерии; там, среди деревьев, выстроились в ряд выкрашенные аляповатой краской двускатные крыши корпусов мотеля. Каждый день Уно приходилось проезжать мимо них. Над каждым домиком горела красная лампочка, означавшая, что он занят. И днем было то же самое.