Конец лета
Шрифт:
И, когда нам оставалось всего ярдов пятьдесят до светофора, чудо произошло и красный действительно зажегся. Синклер начал тормозить, и в этот момент я поняла, что должна сделать. Когда с жутким визгом шин «лотус» наконец остановился, я, дрожа всем телом, открыла дверцу и выскочила из машины.
— Что ты делаешь? — спросил Синклер.
Я стояла под дождем, как мотылек трепыхаясь в свете фар медленно приближавшихся автомобилей, которые двигались нам навстречу.
— Мне страшно, — ответила я ему.
— Залезай обратно, — довольно мягко сказал он. — Ты промокнешь.
— Я пойду пешком.
— Но еще четыре
— Я хочу пройтись.
— Джейни… — он нагнулся словно для того, чтобы втащить меня обратно в машину, но я отступила на шаг и оказалась вне досягаемости.
— Почему? — спросил он.
— Я же сказала тебе, мне страшно. И светофор опять загорелся зеленым… Тебе нужно ехать, или ты будешь всех задерживать.
Словно подтверждая мои слова, водитель маленького фургона, стоявшего за машиной Синклера, нажал на гудок. Это был грубый и беззастенчивый звук, такой звук, который в другое время и при других обстоятельствах обязательно бы рассмешил нас.
— Хорошо, — сказал Синклер.
Он взялся за ручку двери, чтобы закрыть ее, а затем остановился.
— Ты была права в одном, Джейни.
— В чем?
— Этот ребенок Тессы. Он былмоим.
Я заплакала. Слезы смешивались с каплями дождя на моем лице, и я не могла сделать ничего, чтобы остановить их, не знала, что сказать, не могла придумать, как помочь ему. Затем дверца захлопнулась, разделив нас, и в следующее мгновение Синклер уехал. Машина удалялась от меня, петляя через заграждения и мигающие сигнальные огни, разгоняясь все быстрее и быстрее перед горбатым мостом.
И тут я поняла, что в моей голове, как шарманка в каком-то страшном кошмаре, играет музыка. Это была любимая мелодия Синклера, и теперь, когда было уже слишком поздно, я пожалела, что не поехала с ним.
Мы шагаем по дорогам Друг за другом, нога в ногу, Рука об руку, ряд в ряд…Теперь «лотус» достиг моста и перелетел через него, как лошадь, участвующая в скачках с препятствиями. Задние фонари исчезли из виду, и в следующий момент ночь разорвал визг тормозов и свист шин, скользивших на мокром асфальте. А затем скрежет раскуроченного металла, звон разбитого стекла. Я побежала, ничего не соображая, как лунатик, спотыкаясь и шлепая по лужам, окруженная светом фар и огромными красными светоотражателями, предупреждающими об опасности, но прежде чем я оказалась вблизи от моста, раздался глухой взрыв, и прямо на моих глазах ночь озарилась красным заревом пожара.
Только после похорон Синклера мне удалось поговорить с бабушкой. До этого какой бы то ни было разговор был невозможен. Мы обе были потрясены и инстинктивно избегали упоминаний о нем, словно любое невольное слово открыло бы ворота шлюза и наше горе, которое мы так тщательно сдерживали, вырвалось бы наружу. Вдобавок к этому, нужно было столько всего сделать, столько организовать и стольких людей принять. Особенно это касалось людей. В первую очередь старых друзей, таких как Гибсоны, садовник Уилл, пастор, и Джейми Дрисдейл, столяр Трамбо, который благодаря своей строгой одежде и соответствующему выражению скорби и набожного благочестия на лице превратился в сотрудника похоронного бюро. Были допросы в полиции
Бабушка принадлежала к поколению, которое достаточно хладнокровно воспринимает атрибуты смерти. Она настояла на старомодных похоронах по всем правилам и выдержала их со свойственным ей мужеством, не вздрогнув даже тогда, когда капрал Хэмиш Гибсон, который взял увольнительную, сыграл на волынке «Лесные цветы». Бабушка пела гимны в церкви, потом стояла и пожимала всем руки; она не забыла поблагодарить даже тех, кто принимал самое скромное участие в нашем горе.
Но теперь она устала. Миссис Ламли, измученная переживаниями и болью в ногах, отправилась к себе в комнату отдохнуть, поэтому я разожгла камин в гостиной и усадила бабушку у огня, а сама пошла в кухню готовить чай.
Я стояла рядом с горячей плитой, ожидая, пока вскипятится чайник, и отрешенно смотрела в окно на серый мир снаружи. Был октябрьский день, холодный и безветренный. Последние оставшиеся листья замерли на ветках деревьев. Озеро, в котором отражалось серое небо, казалось неподвижным и ровным, как лист стали, а холмы за ним были цвета спелой сливы. Завтра, вероятно, или послезавтра, их покроет первый снег — было уже достаточно холодно для этого, — и наступит зима.
Чайник закипел, я заварила чай и отнесла его в гостиную. Звон чайных чашек и потрескивание огня были умиротворяющими, какими всегда бывают привычные мелочи перед лицом трагедии.
Бабушка вязала детскую шапочку из красной и белой шерсти, которая была предназначена для устраиваемого церковью рождественского базара. Думая, что она хочет помолчать, я поставила свою пустую чашку, закурила сигарету и взяла газету. Я пробегала глазами обзор новой пьесы, когда бабушка вдруг заговорила:
— Я чувствую себя очень виноватой, Джейн. Я должна была рассказать тебе о Эйлвине в тот день, когда мы сидели в саду и ты спросила меня о нем. Я почти уже сказала, а затем что-то заставило меня передумать. Это было очень глупо с моей стороны.
Я опустила газету, когда она заговорила, а теперь сложила ее. Бабушка продолжала тихо позвякивать спицами и даже не подняла глаз от вязания.
— Синклер сказал мне… — начала я.
— Правда? Я предполагала, что рано или поздно он это сделает. Ему было важно, чтобы ты знала. Ты была сильно шокирована?
— С чего мне быть шокированной?
— По ряду причин. Потому что Эйлвин оказался нечестным человеком. Потому что он угодил в тюрьму. Потому что я пыталась утаить это от всех вас.
— Мне кажется, ты поступила правильно. Вряд ли нам было бы лучше, если бы мы все узнали. Да и ему тоже.
— Я всегда думала, что твой отец, возможно, обо всем тебе расскажет.
— Нет, он не говорил.
— И хорошо… Он знал, как ты любишь Синклера.
Я положила газету на столик и переместилась на коврик у камина — самое подходящее место для откровений.
— Но почему Эйлвин был именно таким? Совершенно не похожим на тебя?
— Он был Бейли, — просто ответила бабушка. — А они всегда отличались редкой безалаберностью, хотя обаяния им было не занимать. Ни пенса в кармане и абсолютно никакого преставления о том, как заработать деньги или удержать их. Как не от мира сего.