Конец главы
Шрифт:
— Ладно, хватит болтать, — энергично заявила Лиз Уэнхем. — Я пошла работать. Бэзил, надо бы нам заняться проспектом к мемуарам Хоскина.
— Господи!
— Пошли, пошли. Нечего распускаться. — За грубоватостью ее тона чувствовалось сострадание. Бэзил покорно поплелся за ней, волоча ноги.
— Мне нужно позвонить нашим адвокатам, — сказал Джералдайн. — Есть новости, Стрейнджуэйз?
— Нет. Боюсь, я зашел в тупик.
— Вы сделали все, что могли, я в этом не сомневаюсь.
— Конечно, будь у нас возможность провести настоящее расследование…
— Расследование?
— Да. У меня такое чувство, что
Артур Джералдайн предостерегающе поднял руку.
— Не думаю, что нам стоит копаться в этой грязи. Особенно ввиду того, что произошло. — Тон у старшего компаньона был светский, но достаточно твердый — тон издательства «Уэнхем и Джералдайн», которое сожалеет, что вынуждено отклонить рукопись.
Найджел пошел наверх, в кабинет Стивена Протеру. Стивен с головой ушел в чтение, ему, по-видимому, не мешали голоса и шарканье ног по соседству, а также вспышки магния, которые то и дело озаряли матовое стекло окошка.
— Долго это у них продолжается? — спросил он, не поднимая глаз.
— По-разному. Несколько часов — самое малое.
— А потом?
— Увезут тело для вскрытия и начнут всех опрашивать.
Стивен пометил карандашом место, где он остановился. Потом звучным, звенящим голосом, неожиданным у такого малорослого человека, прочел:
И в доме суетаНаутро после смерти.Святейшее из дел,Творимых на земле. [9]9
Стихи американской поэтессы Эмили Дикинсон (1831–1886).
— Да, — сказал Найджел. — Но там дальше говорится, что погребают любовь. Не подходит.
Немного погодя Стивен проворчал, словно разговаривая сам с собой:
— И что в ней было хорошего? Зубы лошадиные. Смех — как трещотка у футбольного болельщика. Рот огромный, а сердце малюсенькое. Но ведь стоило ей захотеть, любой мужчина за ней побежал бы, любой! Думаю, что сила ее была в цельности — в этой броне эгоизма без единой трещины, прямо-таки детского эгоизма, да, да, в нем была даже какая-то наивность. А наивность — самое жестокое и разрушительное оружие в мире. Конечно, была в ней и жизненная сила. Невероятная жизненная сила. На это пламя мошки так и летят.
— Наверно, в молодости она была сорванцом?
— Сорванцом? Да, пожалуй, вы правы.
— Но это не вяжется с тем, как она сама себя изображала: нежное, затравленное существо во власти пьяницы отца и распутной матери.
— Что-о? Это она вам рассказывала? Ну нет… — Лицо Стивена вдруг осветилось живым умом. — …Нет, это романтическая история, выдуманная, чтобы завлечь какого-нибудь неопытного, но рыцарственного юнца, да спасет его Бог!
— Ее родители вовсе не были…
— Да по мне, будь они хоть исчадиями ада в человеческом облике. Но ручаюсь, что в своей автобиографии она о них пишет иначе. Еще бы, она свой рынок знала. Почитатели Миллисент Майлз были бы крайне шокированы, если бы она публично оголила своих покойных родителей.
— Вы эту ее книгу читали?
— Не устоял, заглянул, чтобы сравнить
Протеру вздрогнул: окно вдруг раздвинулось, и в нем появилось остроносое бледное лицо инспектора Райта. Найджел представил их друг другу.
— Обычно эту комнату занимаете вы, сэр?
— Да.
— Вы можете мне сказать, когда это окно забивали гвоздями?
— Забивали гвоздями? То есть как? Насколько я знаю, его никогда не забивали гвоздями. — Тон у Стивена был раздраженный.
— Когда в последний раз его открывали?
— Господи, разве упомнишь? Вероятно, в пятницу после обеда. Да, по-моему, мисс Майлз открыла его во второй половине дня, чтобы о чем-то со мной поговорить.
— И вы бы, конечно, услышали стук молотка, если бы его забивали при вас?
— Полагаю, что да.
— А вы ушли в пятницу в котором часу?
— Сразу же после четверти шестого.
— Благодарю вас, сэр.
Инспектор Райт сделал знак Найджелу, и тот сразу же вышел к нему в соседнюю комнату. Тело мисс Майлз лежало на полу, покрытое макинтошем; полицейские в штатском, заполнив всю комнату, занимались каждый своим делом, прилежно, как дети, играющие в поиски клада. Шторы были подняты, окно распахнуто; трудно было отвести взгляд от кровавых пятен на полу, блестящих, ржаво-красных.
Инспектор Райт провел пальцем поперек горла от уха до уха:
— Убийство. Оружия нет. Ключ от двери исчез. Немножко погодя мы с вами побеседуем, мистер Стрейнджуэйз. Пока поглядите на эти дырки, они недавно сделаны. — Он показал на два отверстия в раме и колоде раздвижного окна. — Вбита скоба, чтобы запереть окно. Зачем?
Найджел давно привык к этому педагогическому приему Райта — задавать подчиненным вопросы, на которые сам знал ответ, дабы они — подчиненные — не дремали.
— Чтобы сюда не могли заглянуть в то время, когда совершалось убийство, — ответил он.
— Да? — Темные, пронзительные глаза инспектора словно ждали чего-то еще, пальцы его выбивали в воздухе дробь.
— А это позволяет предположить, — спокойно продолжал Найджел, — что убийство произошло либо в пятницу вечером, после того как Протеру ушел, но в здании могли находиться люди, либо в выходные дни, — тогда скоба была забита для того, чтобы все подумали, будто оно произошло в пятницу вечером.
— Недурно. Но зачем было вынимать скобу после того, как она выполнила свою роль?
— Это объясните мне вы, ваш черед, дружище.
— Очевидно, убийца полагал, что мы не заметим этих отверстий или не обратим на них внимания; это давало бы ему прекрасное алиби. Кто станет убивать женщину, когда в здании еще есть люди, которые могут зайти в соседнюю комнату и заглянуть в окно? Вот что он хотел нам внушить. Тогда мы решим, что дело произошло в выходные дни, которые он провел, без сомнения, далеко отсюда. Правильно?
— Возможно… Но может быть и другое объяснение. Сколько вам надо, чтобы войти в эту комнату и перерезать женщине горло? Несколько секунд, если вы поймаете ее врасплох. Надо полагать, что вы не будете забивать окно до этого. Но зачем делать это потом, если не затем, чтобы остаться на какое-то время здесь, в комнате, незамеченным? А для чего это понадобилось, если не для того, чтобы избавиться от каких-то вполне реальных улик или же подбросить фальшивые улики?