Кондратьев и Лёля
Шрифт:
– Ох, Лёля… Не нравишься ты мне сегодня. Нельзя сейчас раскисать, знаешь же. Пойду-ка я за вином схожу, раз такое дело…
Встал, халат нараспашку.
Зачем рассказала? Ему все это до лампочки – слушает, потому что положено слушать. Заканчивай ты, Лёлька, эту бодягу. В соседней комнате светло по-праздничному и постель нараспашку. Посмотри, какой мужик тебя ждёт!
Бокалы – высокие, пузатые, на тонких ножках, вино чёрным кажется.
Пьёт, как воду. Кадык на шее перекатывается.
– А ты знаешь? – произнёс задумчиво. – Мы такие же рыбки в аквариуме, как и они.
Предки
Семья была правильной до оскомины. Папа, мама, дочка.
Папа работал в НИИ со сложным техническим названием. Парторг – уважаемый человек. Мама – учитель литературы в школе.
Интересно, как можно учить литературе? Математике, русскому языку обучать можно, там есть правила, которые необходимо знать. Какие правила в литературе? Всё очень индивидуально, на уровне чувств – понимаешь или нет, принимаешь или нет, любишь или нет.
Трёхкомнатная квартира в кирпичном доме на Большой Грузинской. Хрусталь в серванте. Даже машина, жигули пятой модели, ярко-красного цвета, была. И гараж во дворе, под раскидистыми тополями.
Вот только дачи не было. Вместо дачи – обязательный выезд в дом отдыха всей семьёй, по профсоюзным путёвкам. Как же я ненавидела эти поездки! Мне нужны были подруги, компания, а не чинные прогулки и храп отца на соседней кровати. Но дети – бесправные заложники представлений родителей о том, как надо…
Сейчас у бандюков появилось выражение «ровно». Мол, отношения между ними спокойные – ни эксцессов, ни претензий друг к другу. Вот и у нас в семье отношения были «ровными». Отец, как и положено, глава семьи – за ним последнее слово. Мама – серый кардинал – это культивировала, но только в том случае, когда была с ним согласна. На самом деле медленно и неспешно гнула свою линию, ткала семейную паутину. Со временем отлучила от дома друзей отца, оставив лишь одного – для «дружбы семьями». Отошли в прошлое лихие попойки и походы в баню. Однако понимала, что нельзя мужика совсем уж привязать к юбке – взбрыкнёт, отдушина нужна, свободы глоток. Но и этот глоток должен быть под контролем. Отцу был позволен «субботний гараж».
Обычный будний день в семье складывался из утренней суеты, работы и школы, обязательного семейного ужина. Потом я делала уроки (я ходила в школу с английским уклоном) или валялась с книжкой, а родители усаживались перед телевизором. В одиннадцать – отбой.
В субботу, за завтраком, у отца уже горел глаз: сейчас он пойдёт в гараж заниматься машиной, общаться с мужиками. Мать понимающе собирала ему нехитрую закуску, складывала в целлофановый пакет. Отец смущенно отнекивался, утверждая, что выпивать не собирается. Единственно, что она неукоснительно требовала – в три часа и ни минутой позже явиться домой к субботнему праздничному обеду. И я не помню, чтобы он когда-то опоздал.
Возвращался весёлым, мыл руки, садился во главе стола. Шутил – не смешно, было видно, что пьяненький. Мать, в переднике,
А дальше случилось то, что случилось… По первости, когда Горбачёв объявил перестройку и ускорение, отец ещё ходил гоголем. Но валом посыпались разоблачительные статьи в газетах и журналах о роли родной коммунистической партии в уничтожении собственного народа, и он завял. Страна разделилась на тех, кто хотел как раньше, и тех, кто хотел жить по-новому. Он остался посередине, раздираемый противоречиями, не понимая, к какому берегу метнуться.
Дальше хуже. Развал НИИ, в котором работал. Ещё числился, но ходить туда уже не имело смысла. Мизерная зарплата, на которую не прожить. Ушли в прошлое субботние походы в гараж. Распалось мужское братство – переругались. Стал выпивать по вечерам. Мать не противилась, следила только, чтобы не больше четвертинки за вечер.
Она легче переносила свалившиеся невзгоды. Семья всегда была для неё главным. Жизнь изменилась – надо просто подстроиться, сохранить себя и близких в новых условиях. Моральные метания оставить в стороне, пропитание и атмосфера в семье – вот главное. Какая зарплата у учителя? Крутилась как могла – с утра до ночи.
Отец сдал. Постарел, обрюзг. Приходил вечером ко мне в комнату и затягивал бесконечный монолог: «Как же так, доча? Я же ничего не знал. От нас скрывали правду». И все в таком духе. Пьяненький, жалкий, он стал вызывать у меня брезгливость. Молчала, делала вид, что занимаюсь. Он уходил.
А что я могла ответить? Что сам не хотел ничего знать? Я ещё в десятом классе «Архипелаг» – перепечатку на папиросной бумаге – прочла. Он увидел – глупостями себе голову забиваешь, сказал. Так что ж сейчас-то плакаться, мол, обманули?..
Спина у него красивая… Не люблю, когда он ко мне приходит. Лучше я к нему. Пресыщение наступает. Сразу после хочется одной остаться. Но ведь не выгонишь? Если я у него, бывает, даже под душ не иду – быстрей домой.
Вот и сейчас – чего он тянет? Вышел из ванной – полотенце вокруг бёдер – подошел, обнять попытался. Отстранилась.
– Слушай, я у тебя в холодильнике мясо видел, давай приготовлю? Есть хочется.
Ну вот, так и знала. Это ещё часа два он здесь будет…
– Давай.
Зажег газ. Загрохотал сковородками. Готовить он умеет – тут ничего не скажешь. Только посуды грязной после его готовки – тьма. А мыть мне придётся. Такое уж у нас неписанное правило – он готовит, я – мою.
Зашипело мясо. Надо открыть окно, иначе вся кухня будет в дыму. Он на большом огне любит готовить.
Интересно всё-таки я устроена. Ждёшь, когда он придёт, фантазируешь, сочиняешь, как будет… Придумываешь, что на себя надеть, как встретить… Праздник придумываешь. И вот он приходит – радость! Вместе – здорово! Всё так, как и хотела. Он чуткий, для него важно, чтобы мне хорошо было, поэтому – всё для меня, он потом… Вот оно – счастье. Улетаешь!