Концессия
Шрифт:
Все четверо начали пробираться в клуб.
А закат померк. Заблестели маяки у входа в Ковш. Замигали желтые точки костров на шаландах: экипажи готовили ужин.
Темнота вошла в город и встала вокруг каждого фонаря и освещенного окна.
В переулках Хай Шэнь-вея, узких, темных и зловонных, расположились не только китайские лавочки, столовые, трактиры, зубные и тибетские врачи, но и притоны любви, банковки и опиекурилки.
Переулки ведут в темные глухие дворы, в тупики, в которых, однако, знающий находит незаметные лесенки
Здесь на потертых ковриках около низеньких столиков сидят толстые безбородые гадальщики на костях, деревянных палочках и медных чохах — мелких монетах с квадратными отверстиями посредине. Владельцы нанизывают их на шнурки, как бусы.
Сейчас по этим глухим переулкам с фонарями в руках снуют граждане Китайской республики. Но они идут мимо опиекурилок, банковок и тайных домов любви. Они идут на главные улицы, к знакомым, к Уи-те-ле-бу рассуждать и совещаться о небывалом событии на чужбине: о забастовке.
Эти граждане хорошо торговали и плохо понимали причины недовольства.
Толпа вокруг клуба росла. Из окна второго этажа, оттуда, где была библиотека и комната для игры в пинг-понг, раздался голос громкоговорителя.
СУМАСШЕДШИЕ ЦИФРЫ
Филиппов выбрал удобную позицию и приготовил юпитеры.
К восьми часам зал Хлебной биржи наполнился русскими и японцами — представителями местной японской колонии и приехавшими промышленниками.
Господин Яманаси вынул плоские золотые часы, заметил время, оправил мимоходом дымчато-брусничный галстук и откашлялся.
— Очень, очень харасё, — сказал он члену исполкома Абрамову, идя с ним по проходу. — Рыбы много, воды много, земли много... хорося Россия.
Абрамов решил отплатить любезностью:
— У вас в Японии много красивого. Все путешественники в восторге от ваших цветов, водопадов, поэзии и трудолюбивого умного народа. Страна Восходящего солнца!
— О, да, да! — согласился Яманаси. — Вы так называете наши острова. А знаете, как мы называем Россию?
Они подошли к первому, почти пустому ряду кресел. Яманаси выбрал среднее и опустился.
— Как же вы называете Россию? — спросил Абрамов, садясь рядом.
— Россию мы называем... страной Росы.
— Росы? Россия — роса... это по созвучию? Похоже... и, пожалуй, поэтично: утро, роса...
Яманаси улыбнулся и кивнул головой.
— О, да, да... совсем похоже... да, да. Мы думаем так: когда восходящее солнце взойдет совсем, роса высохнет.
Абрамов приготовил улыбку на новую японскую любезность, но закусил губу. Однако Яманаси смотрел просто и невинно. Он нежно вздохнул, вынул из карманчика золотую зубочистку и начал ковырять в зубах.
На сцене у стола появились представители местной власти.
Товарищ Горбачев приветствовал приехавших и вкратце напомнил основные положения русско-японской конвенции.
В этот момент
Представители русских и японских фирм и обществ торжественно подымались к президиуму, клали конверты и неторопливо возвращались на места. Последним исполнил свою обязанность Медзутаки.
Маленький, тоненький человек в подвернутых брючках, легко ступая каучуковыми подошвами полуботинок, как-то застенчиво, уголком, положил бледноголубой конверт. Положил на край стола и, сощурившись, спустился в зал.
Председатель начал вскрывать конверты. Зазвучали цифры.
Представители прессы отметили общее повышение цен, предложенных японцами. Впереди шла «Мицу-коси», поднявшая цену каждого участка не менее чем на четыре тысячи.
Господин Яманаси курил душистые толстые папиросы и тихонько разговаривал с Абрамовым о достопримечательностях Японии.
— «Мицу-коси»... за сто двадцать второй участок — десять тысяч, за сто двадцать четвертый — восемь, — звучал голос Горбачева.
Цифры выстраивались блестящей шеренгой на черной доске.
— Фирма «Уда». Новый соревнователь. Впишите, товарищ Яковлев... Так.
Рука вскрыла голубой конвертик, глаза прочли, брови напряглись, плечи дрогнули, голос неожиданно стал высок:
— Фирма «Уда» за те же участки, сто двадцать второй и сто двадцать четвертый, предлагает сто и восемьдесят тысяч.
— Что? Что? Не слышно! — крикнули в зале.
— Сто и восемьдесят тысяч! — повторил Горбачев.
Рука Яковлева вывела на доске «100» и «80».
Захлопали откидные сиденья кресел. Соревнователи вскакивали, вытягивали шеи. Потом стали искать глазами Медзутаки. Он сидел на своем месте и скромно рассматривал ногти.
В какие-нибудь десять минут к «Уда» перешли ценнейшие участки «Мицу-коси».
Яманаси не двигался. Три звука жгли его: «Уда»... «Уда»... Что такое «Уда»? Никогда он не слышал о такой фирме в Японии. Он перебирал в памяти все, сколько-нибудь значительные фирмы. Обман! Он сорвался с кресла, взбежал на сцену.
Горбачев встретил его блуждающие глаза, скосившийся галстук и протянул конверт.
Яманаси увидел сумасшедшие цифры.
— Обман! — закричал он. — Такой японской фирмы нет! О такой фирме в Японии никто не слышал! Обман! Нелойяльно!
Филиппов направил сноп света на его фигуру, и она вырисовалась и стала отчетливо видна в самом отдаленном углу зала со своим галстуком, потерявшим приличную форму, золотой, прыгающей по животу, цепочкой и перламутровыми пуговицами пиджака.
Кресла хлопали: японцы бежали к эстраде. Яманаси говорил с ними на родном языке, протягивая дрожащие руки. Пот катился по его лицу, воротник взмок.
Горбачев взывал к порядку. Он обратился к господину депутату парламента с вопросом, как отнестись к заявлению представителя «Мицу-коси» о том, что «Уда» — не японская фирма.