Концессия
Шрифт:
Стояла на пороге и смотрела в дальний угол на согнувшуюся от старости и горя фигуру.
— Господин Чан-кон сказал: «Я жду»... Твой отец оказал: «Хорошо»... И вот ничего нет... Бедный, несчастный старик...
Опустилась на порог и плакала. Разве есть на свете больший позор, чем неповиновение детей?
Хот Су-ин свертывала матрасик. Руки ее дрожали. Что делать — она любила родителей!
«Немного уступлю, — думала она. — Что может быть со мной, если я приду на минутку в консульство?»
Думала и не могла придумать,
Мать тоненько плакала на пороге. Ее худая, узкая спина вздрагивала под ударами беды. Разве можно вынести, когда дрожит от слез спина старой матери?
«У страха глаза велики... на одну минутку зайду в консульство... Может быть, просто какой-нибудь опрос, формальность?..»
Мать плачет. Жалкие всхлипы невыносимы. Фигура отца, застывшего на камне, невыносима. Горечь обволакивает мозг Хот Су-ин, горечь жалости, обиды на то, что ее не понимают, и горечь эта заставляет ее решиться:
— Дорогая мать, — сказала Хот, — перестань плакать... Я схожу с отцом к господину Чан-кону.
Спина матери выпрямилась и замерла... руки всплеснули... Хот увидела лицо, залитое слезами и первыми лучами счастья.
В полдень отец и она плыли через бухту. Туман пропал, его остатки катились по седловинам Чуркина.
Чун разговаривал с лодочником о ценах на шлюпки.
Дочь сидела на носу, рассматривала свет, погружающийся в глубину, и готовила ответы на неизвестные вопросы.
И опять то же тихое и мирное благосклонное консульство... Вьются по чугунным решеткам повилики и настурции, летают светлые бабочки, стекает солнце по водосточным трубам... Много блеска, тишины, покоя...
Чун Чуа-лин остался в вестибюле. Он зябко засунул ладони в рукава халата и пояснил служителю:
— Ее вызвал сам господин Чан-кон... Проводите ее к господину Чан-кону...
Хот взглянула на отца. Она хотела сказать: «Зачем же ты меня оставляешь здесь одну», — но отец разглядывал свои туфли, и она, коротко вздохнув, пошла за служителем.
Чан-кон любит европейскую роскошь.
За Хот Су-ин опустились портьеры. В кабинете от темных обоев, черной кожаной мебели и тяжелых зеленых гардин — сумерки.
В сумерках рельефно вырезана голова Чан-кона с синеватыми волосами над белой каймой воротничка.
Чан-кон указал на стул.
О, Чан-кон культурен! Он умеет чувствовать обаяние прелестной девушки...
— Хот Су-ин? — спрашивает он и улыбается... И зубы его в улыбке — созревшая кукуруза. — Маленькая счастливая Хот Су-ин?
— Я... Хот Су-ин... — она не знает, как продолжать, потому что Чан-кон улыбается не как представитель консульства, имеющий к ней официальное дело, а как мужчина.
Он кладет на стол тонкие бледные культурные руки, он выпрямляется слегка в кресле, он говорит негромко, но так, что каждое слово вечно будет жить в мозгу
— Позвольте поздравить вас с большим счастьем возвращения на родину...
Сердце на секунду перестает биться в груди Хот, кровь покидает кожу…
— Прекрасное счастье, — шепчет она белеющими губами.
Чан-кон закуривает. Девушка сидит, не шелохнувшись... Чан-кон наблюдает. Он понимает, что сердце ее сбилось со счета, что ее неподвижность — неподвижность зверя, почуявшего тонкий, пронзительный холодок ножа под лопаткой.
— Большое счастье — возвращение на родину, — говорит он, покачивая головой... — Камыш, луна, аромат ветра над великой Ян-цзы... Аромат добродетели над кровлями... благословляющая любовь... Как хорошо!
— Я не совсем понимаю уважаемого моего собеседника, — начала Хот, преодолевая мучительную дрожь голоса. — Я люблю свою родину, но я не имею сейчас надежды ее увидеть...
Чан-кон выпустил длинную струю дыма. Она пронеслась круглая, упругая, как сталь, почти не мохнатая...
— Человеческое счастье цветет для вас, — сказал он с нежностью, — завидное счастье жены почтенного человека... Истомленный любовью, он ждет вас на родине.
Дым вылетал все так же упруго и красиво. Чан-кон не спускал глаз с женщины. Он видел: она прижалась к креслу — естественный жест защиты. Она хотела вскочить, но передумала... виски ее калились кровью.
— Чтобы не искушать дольше доверия вашей радости, сообщаю: все уже оформлено... Я вижу, Хот Су-ин потрясена радостью... Да, вечное и единственное женское счастье, — добавил он с оттенком грусти, — знать, что на далеких берегах ждет тоскующая любовь...
Хот Су-ин встала. Что будет вслед за этим ее жестом? Но Чан-кон спокойно поднялся тоже.
Он выразил джентльменское желание проводить свою гостью.
Он повел ее к выходу несколько другим путем.
Сошли в широкий коридор, потом повернули в узкий. Чан-кон приоткрыл выходную дверь и пропустил вперед женщину. В ту же минуту дверь захлопнулась.
Хот Су-ин вместо улицы оказалась в каменном мешке.
ПОЖАР
В тишине издалека слышны пожарные рожки и грохот тяжелой езды. По ближайшим к ипподрому улицам бегут и кричат.
— Где горит? — спрашивают друг у друга люди, выскакивая из калиток.
— Бочарный завод!
И мчатся, подбрасываемые гудящими досками тротуаров.
Сразу за углом багровые клубы над долиной — багровое, только что рожденное чудовище.
— Новый «Север»! — Люди прыгают через выбоины, канавы и обгоняют друг друга.
По Ленинской, по Луговой со все нарастающим грохотом несется Маньчжурская пожарная часть. Впереди летит, улюлюкает и бьет в колокол брандавтомобиль. За ним грохочут колесницы со шлангами, лестницами и командой... Факелы, каски, кони, как звери, рвущиеся из упряжи.