Концентрат сна
Шрифт:
Целый дождь желтых брызг струился перед его плотно зажмуренными глазами.
Спустя некоторое время он догадался, что это - падающие осенние листья. Они сыпались на него с ветвей, низко нагнувшихся над водой, задевали его лицо, и он не мог отвести их руками, потому что чувствовал скованность движений, как в кошмарах.
Да, он плыл, лежа навзничь, по реке. Шуршали падающие листья. Водоросли, вытянутые вдоль течения, цеплялись за его одежду. Потом он начал медленно и плавно погружаться, не испытывая страха, но только очень сильную усталость,
Мелькнули желтые шары кувшинок, и чешуйчатая зеленая ряска сомкнулась над его головой.
Еле слышно журчали светлые струи, обегая группы подводных цветов и торчащие со дна камни. Он покачивался над ними, не опускаясь на дно и не всплывая на поверхность.
Что-то совершалось наверху, за голубовато-зеленой, подернутой желтыми пятнами, пеленой. До него доносился порой смутный шум, отголоски живущего мира, настолько сильные, что проникали к нему даже сквозь толщу его сна.
Прошло несколько минут или часов,- он не мог определить с точностью,и быстрее закачались водоросли, мимо понеслись призрачные очертания предметов. Течение ускорилось.
Не веря себе, Гонцов услышал глухой, приближающийся звон колоколов.
Вокруг него мелела река, расступаясь, вынося неподвижное тело на берег. Он почувствовал, как жестко и неудобно дно, опустившись, наконец, на него, и открыл глаза.
Прямо перед собой он увидел граненый стакан и руку, размешивавшую ложечкой в стакане. Вот колокола, которые звенели над ним!
Серьезный голос произнес негромко: - Прошу вас, выпейте это лекарство и не разговаривайте пока. Вы были очень долго и сильно больны.
Гонцов послушно закрыл глаза.
Мысли его были ясны и отчетливы. Какой удивительный сон приснился ему: река, желтые листья, журчанье воды. Он вспомнил, как дошли до его меркнущего сознания чьи-то слова о Лете, реке забвения. Быть может, это и дало толчок его сновидениям? Звуки голосов стали глохнуть, точно удаляясь, и вскоре слились в ритмический гул, который был, по-видимому, только слабым биением его собственного пульса.
Сейчас самочувствие его было прекрасно: он совсем не ощущал своего тела. Дышалось легко. Воздух был чист, холодноват, и он вдыхал его с жадностью, как будто поднялся только что на гребень горы.
Он подумал, что друзья перевезли его в горный санаторий, куда-нибудь в Теберду или Абастумани, и открыл глаза.
Над ним в бездонной глубине ласково мерцали звезды, мириады звезд. Не будучи силен в астрономии, он с некоторой гордостью отыскал знакомый ковшик Большой Медведицы. Усыпанные сверкающим инеем раскидистые ветви Млечного Пути осеняли его, и некоторое время он лежал неподвижно, собираясь с силами. Потом медленно повернул голову.
Там, где он ожидал увидеть стену, не было ничего. За белой скамьей и столом, на котором стояли лекарства, начиналась пустота. Озаренные бледным светом звезд, тихо покачивались верхушки кипарисов и смутно чернела громада, которая показалась Гоицову памятником.
Только вглядевшись пристальнее,
Недоумевающий, встревоженный, Гонцов сделал попытку приподняться. Необычность всего увиденного на секунду расколола его смятенное сознание. Кто же проснулся только что в этой стеклянной комнате?
– Зеркало, если есть, пожалуйста,- прошептал он нагнувшимся к нему людям в белых халатах.
Зеркало задрожало в руке. Краем глаза он охватил всю страшную худобу своей руки -кость, обтянутую пергаментно-желтой кожей, и долго, не отрываясь, смотрел в зеркало. Со стороны, быть может, это было похоже на встречу после очень долгой разлуки.
Лицо Гонцова осунулось и постарело. В черных волосах кое-где протянулись белые нити, щеки запали. Зато живые, блестящие глаза были молоды по-прежнему, и по ним он тотчас узнал себя.
Глава пятая
Первый день после пробуждения тянулся для Гонцова нескончаемо долго.
Его взвешивали, измеряли, выстукивали. Его просили вздохнуть, кашлянуть, привстать, присесть. Врачи с серьезными, озабоченными лицами ходили вокруг, деловито помахивая стетоскопами и негромко переговариваясь.
При других обстоятельствах Гонцов не утерпел бы и вмешался в их ученый, пересыпанный латынью разговор.
Первую фазу эксперимента, во всяком случае, он мог описать во всех подробностях, так как наблюдения над собой проводил до самого начала летаргии.
Сейчас, однако, ответы его были рассеянны и кратки.
Покорно подставив грудь выслушивавшему его врачу, Гонцов смотрел в сторону, туда, где за стеклянной стеной зеленел удивительный мир, в котором предстояло ему жить.
– Доктор,- повторял он, упрашивая и одновременно сердясь,- мне бы встать уже, а, доктор?
Но только к вечеру Федотов разрешил своему пациенту встать и походить немного по комнате.
– Не делайте слишком резких движений,- строго сказал он при этом,- не перегружайте сердце. Если все пойдет хорошо, я думаю, что смогу разрешить вам выступить сегодня ночью по радио. Мир знает уже о том, что вы проснулись, и ждет с нетерпением встречи с вами.
Потом он ушел вслед за другими врачами, оставив Гонцова в одиночестве.
Испытывая огромное физическое наслаждение от ходьбы, Гонцов прошелся мелкими шажками по комнате.
Голова его слегка кружилась. Он усмехнулся старательности, с какой передвинул затекшими ногами, и тому еще, что жался пока поближе к стене. Со стороны, вероятно, он был похож на неопытного пловца, который плещется на мелководье у берега, не решаясь пересечь широкую гладь пробегающей мимо реки.
За стеной-окном расстилалась манящая светлая гладь.
Солнце почти спустилось уже к темной черте горизонта. Багряные отблески лежали на кипарисах, вдали в чаще сверкали остроконечные голубоватые купола, и краски были так ярки, зелень так свежа, что казалось,только что отшумел дождь.