Конагер

Ламур Луис

— Бегом в хижину и готовься к бою. Индейцы где-то рядом. Я заберу женщин!

Выдернув винчестер из чехла, проводил взглядом мальчика, бросившегося к хижине, и галопом поскакал вверх по склону холма. Эви и Руфь спускались ему навстречу. Он осадил коня.

— Быстро! Ногу в стремя, с обеих сторон! Живее!

— В чем дело? — испугалась Эви.

— Апачи, — коротко бросил он, подхватил обеих и спустился вниз к хижине. — Быстро в дом, — скомандовал он, спешился, распахнул ворота сарая и завел туда коня.

По

дороге к хижине он понял, что индейцы уже здесь. Прятаться было поздно, хотя он заметил дула двух ружей в бойницах и знал, что апачи их тоже заметили.

Отряд из одиннадцати бойцов приближался с востока, ведя лошадей под уздцы. Все воины в боевой раскраске. Кон остановился у двери хижины, чуть в стороне от бойниц.

Одного из воинов он знал по имени, по крайней мере троих — в лицо. Великий вождь Бенактини, называемый часто Бенито, был храбр и умен не только в бою.

— Привет, Бенито, — приятельски небрежно приветствовал его Конагер. — Вы не слишком далеко забрались на север?

— Эти горы, — Бенито простер руку по направлению к Моголлонам, — наше место. Наша земля.

— Времена меняются, — светским тоном возразил Конагер. — Я слышал, что вы теперь живете в горах Сьерра-Мадре, в Мексике.

— Мы жил там, — мудро ответил индеец. — Очень много белый солдат приходил.

— Разве солдаты когда-нибудь волновали Бенито? — сказал Конагер. — Никто не мог бы принудить Бенактини и его воинов. Бенактини ушел, потому что он так захотел. Он ушел к далеким горам, где много быстрых ручьев и густых деревьев, и был счастлив там.

Выражение лица Бенактини не изменилось. Конагер знал, что это очень гордый человек.

— Ты прав, — промолвил апач. — Никто не мог бы принудить Бенактини. Но это тоже моя земля.

— Когда-то эта земля принадлежала вам, — согласился Конагер и затем добавил лукаво, с невинным выражением на лице: — А еще раньше это была земля мимбров.

— Мы отобрал земля у мимбров, — гордо подтвердил Бенактини.

— Но потом вы ушли отсюда, и пришли белые люди. Много белых людей, и они все прибывают. Их так же много, как травинок на равнине Святого Августина, и на месте каждого убитого встает пятеро новых. По мне бы, лучше поменьше убитых, — добавил Конагер, — потому что мне нравится эта земля как она есть, без такого множества народа.

Бенактини сменил тему:

— Ты здесь мужчина? Здесь жил только женщина и два -молодых.

— Они мои друзья. Я их защищаю. Их друзья — мои друзья, их враги — мои враги. Хорошо, что вы пришли с миром. Я буду рад, если мой друг Бенактини станет их другом.

Бенактини взглянул на него, пряча в глазах тень усмешки, ибо до этой встречи они с Конагером едва ли перебросились парой слов, хотя немало слышали друг о друге.

— Кажется, ты сказать о мире, — произнес Бенактини. — Значит, ты бояться?

— Ты любишь шутить. — Конагер употребил

выражение, которое слышал от армейского офицера в разговоре с апачами. — Мне нет нужды бояться. У меня нет врагов.

— Нет врагов?

— Мои враги лежат по разным холмам. Мужчине нужны враги, чтобы он оставался зорким и сильным, но я не хочу, чтобы Бенактини был моим врагом. Все белые люди знают, какой он могучий воин, а также какой великий вождь — свирепый в бою и мудрый в совете.

Бенактини вскочил в седло.

— Мы ехать дальше.

— Подожди! — поднял руку Конагер. — Мой друг Бенактини едет далеко. Я не могу отпустить его без табака.

Левая рука Конагера нырнула в седельную сумку. Он подошел к индейцам, неся несколько пачек табака «Дурхамский бык». Одну из них он вручил Бенактини, а остальные полдюжины — другим воинам.

— Поделите их, а когда закурите, вспоминайте своего друга Конагера.

Потом он подчеркнуто повернулся к апачам спиной и медленно пошел к двери, которая тут же перед ним распахнулась. Он шагнул в комнату, снимая левой рукой седельную сумку с плеча. Взглянув через бойницу, увидел удаляющийся отряд.

— Они хотели напасть на нас! — воскликнула Эви.

— Я тоже так думаю.

— Что вы им сказали?

Он пожал плечами.

— Они же разумные люди. Мне приходилось драться с индейцами. Я дрался с сиу, шайенами, апачами, команчами и кайова, но мне случалось И делить с ними еду, меняться лошадьми, и я убедился, что они — разумные люди. Они уважают мужество. Индейца бесполезно умолять. Он убьет тебя из презрения, если не найдется другой причины. Но они уважают мужество и уважают хороший спор.

— Он знает вас?

— Скажем так — он признал меня. Я не отличаюсь благоразумием, миссис Тил, и по тупости своей никогда не признаю безнадежности своего положения. Он знал, что я буду драться, равно как и я знал, что он сделал бы то же самое. Мы увидели это друг в друге.

— Вы останетесь на ужин? Мы как раз собрали зелени.

— Что ж, с удовольствием, но только если вы позволите мне внести свою долю. Я всего несколько дней как из Плазы, и у меня есть бекон, пакет изюма, пара фунтов чернослива. Вы можете все это использовать. И еще есть кофе.

— Благодарю вас, мистер Конагер. Я принимаю ваш взнос. Мы и правда давно сидим без кофе.

— Поджарьте бекон, — предложил он, — а я пойду взгляну на лошадь.

Она сказала, что они сидят без кофе, но у Конагера было впечатление, что они много без чего сидят. Все выглядели изможденными… может, им не пришлось голодать, но их стол, очевидно, изобилием не отличался. Как Эви Тил сводила без мужа концы с концами, он даже не мог себе представить.

Ковбой вытер насухо коня, бросил ему сена, занес под навес свое седло. Винтовку, веревку и скатанные одеяла взял с собой в хижину.