Кому в раю жить хорошо...
Шрифт:
— Смотри, избушечка, смотри, как Мане правда глаза колет! — прищурился он. — Сижу, никого не трогаю, а Господь она, чтобы на дверь мне указать?! Ну так мы это исправим! Помогу тебе, избушечка! — он вдруг расплылся в едкой усмешке и приблизился, но как-то неправильно, одними глазами…
Манька так и застыла с поднятой ногой, с которой сегодня собиралась встать.
Каким образом зверь заставил ее мозг отключиться наполовину, Манька не знала, но второй половиной сразу же оценила опасность, исходившую от Баюна. Она боролась с полубессознательным своим состоянием из последних сил, выталкивая сознание на поверхность, но отрава и сладкой,
Свет мерк, забвение вырывало ее из Бытия быстрее, чем она успевала подумать.
Котофей Баюнович наклонился к ней, и почти как Дьявол проговорил в ухо:
— Спи Манин ум, спи! Сон в руку, сон в ум, спи Манин ум, спи! Думай, как много добра на земле! Приоткрой окошечко, вот идешь ты, вся такая светлая да пригожая, и ровно теплое солнышко, кланяются тебе люди, и будто есть у тебя царство-государство, и живешь в палатах белокаменных… Хорошо ли тебе, Манечка, хорошо ли тебе, красна девица? Дай-ка, избушечка, Камень Прямолинейный, поднесу к Маниной голове. Посмотри, как поплыла Манечка с чужим добром…
Кот обличал ее каким-то своим, бессовестным способом…
Нет у нее никакого царства-государства, и палат белокаменных нету…
Но голова ее плыла, как сказывал кот — было! Не в сознании, в уме было.
— Дьявол, Дьявол! — беззвучно позвала Манька, понимая, что ни один звук не сорвался с ее губ. Даже мысль застыла где-то на середине. Один глаз перестал существовать, будто его вырвали, она и видела им, и одновременно чувствовала, что он залеплен какой-то гадостью…
Знакомое состояние, проходила в Аду, когда черт положил на глаз бельмо в виде чьей-то задницы…
— Ой, Избушечка, дорогая, да воин ли Манька твоя? Ей ли нечисть изводить? — долетел до нее насмешливый резиновый и тягучий голосок Баюна.
Манька махнула рукой, и сразу почувствовала, раздвоившись уже в теле, что рука остается на месте, а машет она… чем-то другим. Рукой, но не настоящей.
— Привиделось тебе, пока спала ты, внушили тебе мысли страшные и черные! — между тем продолжал звучать насмешливо голос Кота Баюна. — Позарилась Манька на хлебосольство твое и на жилплощадь, да и на хребте твоем покатилась! Заменить решила собой Ягодиночку, славную дочушку Бабы Яги! Вызнает, вынюхивает… Да кто бы кормить ее стал, бессовестную злодейку?! Бедная она, нет у нее ни дома, ни места, кто примет, окаянная она, раскусили ее люди-то, всеми охаянная, а теперь и тебе погибель готовит! Идола, Матушка, попустила! Бремена она, спит и видит, как в рабство обернуть твое житье-бытье! Повелась ты, а я вижу: день-деньской погребения ждет недоучка-бесприданница! А ты добрая, как дочушка твоя. Ты ее вынянчила, выходила, уму-разуму научила, а яблочко от яблоньки недалече падает! Прочит она тебе богатую жизни во здравии, приросли друг к другу! Неужто променяешь каравай мягкий, с пылу с жару, на Манькино железо? Припустила бы ты к Благодетельнице нашей, да со всех ног! — злорадствовал невиданный зверь, расплываясь прямо перед Манькиным лицом.
Коты обычно мышей ловят, а этот…
Голос его летел откуда-то издалека, и слышала она его как будто сквозь вату в ушах, силилась открыть глаза, но видела только тьму в своей голове.
— А-а-а-а! — закричала Манька, сползая с кровати. Состояние тьмы она тоже умела понять. Реальность возвращалась, по мере того, как измученное ее
Кот, страшно злой и по-хамски улыбчивый, склонился над нею, недоумевая, отчего она еще противилась ему. Как огромная тень…
— Спать, я же приказал спать! Вот упрямая! — рассердился он не на шутку, наложив лапу на лицо. — Чего не спиться тебе? Подслушиваешь, вынюхиваешь, погребальный костер на избу задумала! Сниму, Матушка, обузу с твоего хребта! Ой, сниму! Задумалась бы ты разве, как Манькин ухарь подляны готовит, если бы не подслушал я? Погодь, ах кочергой огреем…
Кот куда-то потянулся от лица…
И тут Манька, наконец, схватила его за лапу мертвой хваткой, подминая под себя, сворачиваясь на нем калачиком.
Кот впился в ее руку зубами, царапая лицо когтями, извиваясь под нею ужом, стараясь освободиться. Но Манька боли не чувствовала, кот обезболил ее раньше, когда проткнул сознание каким-то своим способом. Он был мягонький, и как только она положила на него голову, ей совсем стало хорошо. Сдавить его получилось не совсем, она была в одном измерении, а тело ее в другом. Но все же, местами она зацепилась за себя саму.
Кот заверещал благим матом, выкарабкиваясь из-под ее полубесчувственного тела.
Его вопли помогли ей протрезветь и вернутся, но сразу же заболела щека, залитая кровью, и рука, которую зверь почти перекусил. Но она держала его крепко, вцепившись уже второй рукой, накручивая хвост (или то, что торчало у него из задницы) на кулак, схватив его зубами за загривок.
— А? Что? Где? О-о-о! — проснулся Борзеевич, протирая сонные глаза рукавом, растерянно таращась округленными глазами на битву посреди горницы. Видно, действие кота на него оказалось сильнее, чем на Маньку — он сидел, как малое дитя.
Коту, наконец, удалось вывернуться. Дико мяукнув, кинулся к двери, поджимая поломанный местами хвост. Обессиленная и обесточенная Манька поползла за ним следом, не выпуская и крепко сжатой пятерни клок шерсти. Кот почти тащил ее за собой, вырезая по дороге когтями куски плоти.
И вдруг, через всю горницу от печи, мимо Маньки пролетела со свистом кочерга, ударившись в голову Страшного Зверя, который, уже у самого порога, свалился замертво…
Состояние нестояния прошло мгновенно. И сразу увидела, что держит не кота, а боевую машину, которая по всему телу обросла странными иглами, которые торчали и из нее, да так густо, что можно было принять за шерсть. Сами иглы были полыми внутри, как капсулы. Уколы оказались неглубокими, но очень болезненными. И был он, пожалуй, с добрую собаку.
Манька также противно выругалась, как Дьявол, когда его отвлекали от важных без сомнения дел, вытаскивая из себя иглы, вынула свечу из подсвечника, зажгла ее и склонилась, рассматривая Котофея Баюновича, без которого Благодетельница была как без рук. Смотреть на зверюгу получалось только как на руку Помазанницы, которой она дотянулась до нее и в этом лесу…
Борзеевич сполз с лавки, кое-как доковылял до Маньки. Ощупав места уколов на ее спине, он тоже склонился, не веря своим глазам.
Передних лап у кота было две, задних… тоже две и еще одна. Она и оказалась хвостом. А сам хвост — маленький отросток, похожий на ужа, болтался между ушами. А может, это был не хвост, а чуб-коса, но имел он внутри косточку. То есть кот был наполовину передом, наполовину задом… Кровь лилась из его головы, но не так сильно, и не красная, а бледно-голубая, как вода на киселе.