Комсомолец
Шрифт:
– Обрадовалась тетка твоему приезду? – спросил Жидков.
Он сыпанул в чашки из жестяной коробки по полгорсти засушенной смеси из чая и трав, залил заварку кипятком. Придвинул ко мне сахарницу, положил рядом с ней алюминиевую десертную ложку. Мой нос уловил недурственный запах: от чая Рихарда Жидкова пахло не хуже, чем от тех чайных пакетиков, что я раньше покупал в супермаркетах. Мой юный организм восторженно поприветствовал этот аромат громким урчанием в животе, чем вызвал улыбку на лице хозяина дома, вполне приятную, не холодную.
– А чего бы ей не радоваться? – сказал я. – Мужик
Придвинул к себе чашку, поводил носом над поднимавшимся от нее столбом пара.
– Что, ты и с крышей справишься? – слишком уж наигранно удивился Жидков – явно пытался подбросить мне повод для хвастовства.
– Так… эта… мы с батей только в прошлом году крышу латали. Над летней кухней. Чего там сложного-то?
«Наливай, да пей», – добавил я мысленно – по привычке.
Щедро сыпанул себе в чай четыре ложки халявного сахара.
– Я мыслю: повезло твоей тетке, что ты в Москве не остался, – сказал Жидков.
– А то!..
– Что, сложные в столице были экзамены?
Я тоскливо вздохнул. Пожаловался:
– Не то слово, дядька! Такое у меня спрашивали, о чем я отродясь в Каплеевке не слыхивал! А я ведь в своей школе не последним учеником был! Честное комсомольское! У меня в аттестате только две тройки! По русскому и по математике. Тетка сказала: с таким аттестатом меня без проблем в училище возьмут.
– Возьмут, возьмут, – поддакнул хозяин дома. – С хорошим аттестатом, да еще и комсомольца… Чего б не взять-то? Да еще и работящего…
Он склонился над чашкой, спрятал от меня улыбку.
«Вот нисколько он не похож на того Каннибала, о котором трубили газеты», – подумал я.
– Ты пей чай-то, – сказал Жидков. – И печенье бери. Не стесняйся.
Я послушно пригубил горячую чашку. Под пристальным взглядом хозяина дома. Но сделать даже крошечный глоток чая не рискнул: помнил о бесплатном сыре и о мышеловке. Хотя мой живот и кричал о том, что отказываться от бесплатной еды – последнее дело, а не попробовать печенье – так и вовсе сродни преступлению. Жидков неторопливо размешивал сахар, постукивая о стенки чашки ложкой. Я вдруг сощурил глаза, прижал к губам руку – сделал вид, что обжег язык.
– А что, дядька, уехала уже милиция? – спросил я.
Поставил чашку, прикрыл рот тыльной стороной ладони.
– Какая милиция? – спросил хозяин дома.
Усмешка исчезла с его лица. Глаза мужчины заинтересованно блеснули.
– Так… эта… те, что стояли за два дома от вашего, – сказал я.
Кивнул в сторону сеней.
– Когда шел сюда, обратил внимание: машина милицейская стояла на дороге. И люди в форме рядом с ней курили. Подумал: мож, случилось чего? Ограбили ваших соседей? Или кто умер?
– Не знаю.
Жидков отодвинул чашку, поднялся из-за стола.
– А далеко они стояли от моего дома? – спросил он.
– Так… за два дома отсюда. Вон там.
Я ткнул пальцем в стену. Спросил:
– А что, пошаливают в городе разбойнички? Не повывела их советская
Рихард Жидков пожал плечами.
– Зареченск – большой город. Всякое случалось. Особенно после войны. Но наш район тихий, милицию тут редко встретишь. Помер, может, кто-то из соседей? Тай вроде нет среди них стариков… Или спутал ты, и не милиция то была вовсе?
– Вот вам…
Моя рука взметнулась ко лбу, но замерла на полпути. Я изобразил испуг. Прижал руку к значку на груди.
– Честное комсомольское! Видел!
Жидков усмехнулся.
– Пей чай, юноша, – сказал он. – Пойду, выгляну в окно: может, увижу, кого ты принял за милиционеров.
Хозяин дома направился в сени – без спешки. Я выбрался из-за стола и поспешил за ним, поскрипывая половицами. В сенях нас встретила прохлада (я снова вспомнил о свитере). Жидков хлопнул рукой по выключателю на стене: выключил в сенях свет. Потом погасил и тот, что горел над верандой. Однако тьма не заволокла пространство за окном: небо уже посветлело, над крышами домов виднелась пока неяркая полоса рассвета. Ветерок покачивал ветви деревьев. Но птицы пока помалкивали.
– Где ты их видел? – спросил хозяин дома.
Он положил руки на тулуп из овечьей шкуры (проветривался?), что покрывал придвинутую к окну большую тумбу; вытянув шею, смотрел сквозь оконное стекло.
– Вон там они стояли, дядька.
Я левой рукой указал в сторону дома Пимочкиных. Правую руку сунул в карман.
– Не вижу там ничего.
Пальцы правой руки легко вошли в отверстия кастета, того самого, что нашелся в вещах Комсомольца. Вынули его из кармана. Сжались в кулак.
– Как это не видите? – сказал я. – Вон же эта машина! За кустами!
– Где?
Я не ответил – размахнулся и что было сил ударил мужчину свинчаткой по затылку.
Звук от удара получился глухой, неприятный. Человек, обучавший меня этому удару в прошлом (или в будущем?), просил контролировать силу, не бить слишком сильно («Если не хочешь, Димон, получить покойничка»). Но тот совет годился для меня прежнего. А вот тело Александра Усика не нуждалось в ограничениях на силу: я переживал, что силы удара и вовсе не хватит – три дня отрабатывал этот прием с кастетом. Рихард Львович Жидков не вскрикнул от боли – стал молча заваливаться набок. Я подхватил бесчувственное тело, помог ему распластаться на полу.
– Прости, мужик, – пробормотал я. – Пусть ты и не похож на Каннибала… Но чем уж совсем ничего не делать, я лучше все же пошарю у тебя дома. На всякий случай. И если мои подозрения не подтвердятся, обещаю: обязательно перед тобой извинюсь.
Глава 13
Я связал Рихарда Жидкова его же подтяжками: ничего более подходящего для обездвиживания пленного в сенях не заметил. Зато обнаружил там занятную вещицу – самый настоящий обрез винтовки системы Мосина. В разновидностях мосинок я не разбирался, но похожую уже держал в руках, вот только та была в идеальном состоянии, со снайперским прицелом и блестящая от лака, а не потрепанная жизнью, как эта.