Комплекс Ди
Шрифт:
– Такой сон означает, что вы скоро охромеете.
Это не было ни озарение, ни умозаключение, просто я разозлился и захотел в отместку обидеть ее. Сам не знаю, как у меня такое вырвалось! Наверное, сработало подсознание. В китайском есть такое устойчивое выражение для обозначения всех убогих: «рябые, хромые, шелудивые»…
В повисшей гробовой тишине проскрипело бамбуковое ложе, послышалось щелканье языка и испуганное шушуканье в толпе. А потом леди Тэтчер засмеялась.
Когда я со своим велосипедом садился в моторку, лодочник сказал мне, что женщины на рынке заключали пари: что станет с ногами леди Тэтчер.
Два часа ночи. Я вдруг проснулся и попытался вспомнить, что мне снилось. Встал, хотел записать, но не успел. Самое главное утекло сквозь пальцы. Осталось общее ощущение чего-то страшного и отрывочные
Всю дорогу до рынка прислуги, долгую и утомительную, странный сон не шел у меня из головы. Я пытался разобраться в нем: если первую часть, то есть собрание, можно отнести, так сказать, к судебно-процессуальной категории (вспомни, Мо, знаменитое начало «Процесса» Кафки, самую жуткую во всей мировой литературе фразу: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест» [14] ), то вторая, когда я тонул, согласно неумолимой логике и хронологии, должна означать приговор. Не надо быть психоаналитиком, чтобы уразуметь символ грозной опасности, витающей над моей головой, подстерегающей меня катастрофы, и я вполне отчетливо видел, как полицейская леди приставляет дуло к виску бедного толкователя снов. Знак Судьбы. Я пытался прогнать тревогу, пожимая плечами – жест внутреннего подчинения неизбежному, – но чувствовал, что рубашка на мне стала влажной от холодного пота.
14
Перевод. Р. Райт-Ковалевой
И все же верилось не до конца. Что-то удерживало меня от полного отчаяния и искушения отступиться от своей цели. В голове шла ожесточенная борьба между здравым смыслом, страхом и рекомендациями моих высокочтимых учителей. Наконец, когда я дошел до реки и ждал моторку, мне на ум пришла одна фраза из Юнга. Вот оно, настоящее озарение! Сновидение стало для меня кристально ясным: суд означал, что я что-то скрываю (свой замысел? Свой план? свою любовь?), ну, а в эпизоде, где я тонул, главную роль играет вода, а она, по Юнгу, есть не что иное, как еще первобытный символ пусть прихотливых, но плодотворных сил. Не помню сейчас названия книги, но я бы легко нашел ее в библиотеке любого французского университета. Неожиданный поворот так обрадовал меня, что я достал термос и отхлебнул несколько глотков зеленого чая, как будто это было отменное виски. Потом снял туфли, связал их шнурками и повесил на руль велосипеда, закатал брюки, вошел в воду, а сам велосипед взял на плечи. Туфли болтались на шнурках. Я сделал несколько неловких шагов к подошедшей моторке и переступил через борт. На душе было легко и весело, я плыл и с удовольствием смотрел по сторонам. Пышные облака дрейфовали по небу и растворялись в синеве. Лодка плясала по волнам, вода плескалась и пела, наполняя меня новыми силами.
«Спасибо судье Ди, – думал я. – Благодаря ему я прикоснулся к сокровенным глубинам жизни».
Такого приема, какой устроили мне на улице Большого Скачка, я никак не ждал. Только я появился, как навстречу мне устремилась лавина радостно возбужденных женщин, они верещали, как сверчки, трепыхались, как бабочки. Старые и новые поклонницы облепили меня и зашептали мне в уши: «Леди Тэтчер охромела!
Ни вчера, ни сегодня рябая леди, вопреки обыкновению, не показывалась. Причина ее травмы пока неясна. Не исключено, что сработал психологический закон, который я называю внушением наоборот: чем больше человек, которому внушили страх перед какой-нибудь опасностью, старается от нее уберечься, тем неизбежнее она его настигает. И никакого ясновидения в том смысле, как это понимают в народе, тут нет.
Так или иначе, но все два дня я был окружен ореолом славы, и клиентура моя значительно увеличилась. Всем вдруг стали сниться сны, и все бросились рассказывать их мне. Многие ухитрялись увидеть нечто, требующее толкования, прикорнув ненадолго посреди дня, после наспех проглоченного бутерброда, тут же, посреди улочки. Лучше всего было то, что у меня прибавилось контактов с молоденькими кандидатками в горничные. (Охотник за девственницами хищно вглядывался в лица: кто сгодится в жертву судье Ди?)
Я понимал теперь, какое чисто физическое наслаждение испытывает ботаник, втыкая лопату в почву неизведанного края. Забывая о своей прямой задаче – описывать новые растения, – он то упивается необычными пряными ароматами, в которых сладость мешается с горечью, то восхищается необыкновенными формами и красками. Я едва мог удержать в памяти все обилие причудливых предметов, которые фигурировали в сновидениях моих юных клиенток: зеркало, железная дверь, дверь из крепкого дерева, ржавый перстень, заляпанное соевым соусом меню, перламутровый флакончик, еще один флакончик – из матового стекла, длинное мыльце в черной коробочке, крутящийся поднос с губной помадой в витрине магазина, рухнувший мост, выбитые в скале ступеньки, которые крошатся и проваливаются под ногами, раздавленный кусочек угля, падение с велосипеда, у которого было седло с разноцветной бахромой, старинный пояс, увязающие в глине красные лакированные босоножки… Нищим девушкам, в основном приехавшим из горных деревушек, никогда не снились куклы, плюшевые мишки или слоники и уж тем более белые или бледно-розовые подвенечные платья.
– Мне знаете что снилось… (Хихиканье.) Мне часто кино снится. (Хихиканье.) Как будто я играю в фильме. Каком? Я уж не помню. Какая сцена? Погодите. Ну, вот, например, снилось, как будто я по ходу действия должна с кем-то поцеловаться… и рядом еще кто-то целуется… Мне ужасно стыдно. Но я знаю, что это все только снится… сама сплю, а все равно знаю. Понимаете? Так и думаю: это сон, – и остаюсь во сне…
Девчушке было лет шестнадцать. Совсем еще плоскогрудая, босоногая, зато с блестящим гребешком в волосах. (Лежа на моей бамбуковой кушетке, она все время почесывала левой пяткой забрызганную грязью правую голень.) Я вспомнил, что видел ее дня два назад на берегу реки – она громко ругалась с товарками. Пока она говорила, я любовался ее изящными бедрами, которые еле-еле прикрывала короткая юбчонка. Кожа была покрыта, «точно шкурка у персика, легким прозрачным пушком», который воспевали поэты эпохи Тан. Мне показалось, что это должен быть несомненный признак девственности. Готовый прослезиться от волнения, я спросил:
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– Неправда, ну да все равно. Мне надо кое-что уточнить. Значит, ты видела во сне, как кто-то целуется. А у тебя самой уже есть такой опыт?
– Вы говорите как учитель.
– У меня мать почти учительница. Но ответь мне. Это важно для толкования сна. Ты с кем-нибудь целовалась?
– Ой, как стыдно! В жизни никогда. Но однажды мне снилось, что я смотрю по телевизору фильм и сама же в нем играю. Там один парень, известный киноактер, хотел меня поцеловать. Дело было ночью, на мосту. Он наклонился ко мне, почти прикоснулся губами к моим, но тут я проснулась.
– Прекрасно, милая, поздравляю! Твой сон предвещает перемены к лучшему.
– Вы думаете? Я получу работу?
– Больше чем работу, вот увидишь!
Услышав такое, обступившие нас женщины охнули от изумления и зависти. Я решил на этом завершить сеанс, а попозже переговорить с девушкой еще разок наедине. На кушетке устроилась другая клиентка, за ней еще и еще, некоторые вымогали счастливые посулы для себя тоже, когда же я обслужил последнюю, киносновидицы уже не было.