Комонс

Батыршин Борис Борисович

«Машина времени», что ж ещё? Мы сидим, набившись в тесный отсек плацкартного вагона – окно, четыре узкие полки, столик, ещё две полки напротив, через проход. Колёса выводят свой вечный ритм. За окнами темным-темно, только впереди, у самого горизонта, россыпь тусклых огоньков – поезд подъезжает к Ростову-на-Дону. Будет стоянка, и обе учительницы заранее переживают: вдруг кто-то выскочит из вагона за пирожками, и отстанет от поезда?

Девочка из параллельного «Б» берёт гитару и поёт «Мы с тобой давно уже не те…» В вагоне жарко и душно, её куртка-стройотрядовка, вся в нашивках КСП-шных слётов, висит на крючке – родительская, надо полагать…

Мы с Женькой подтягиваем общим голосом – у нас уже давно получается действовать сообща так, что порой и не различишь, кто у руля. Да и неважно это теперь…

Одноклассники

слушают молча. Я же растекаюсь в самой, что ни на есть глупой улыбке. Этот эпизод я тоже помню – чуть ли не первое моё знакомство с бардовской песней, если не считать куплета из «За тех, кто на земле» Городницкого, слышанный в раннем детстве от мамы.

Гитара переходит к Ритке Дымшиц. Что, «Лошади в океане»? Точно: стихи, кажется, Слуцкого, музыка Берковского, он тоже бард. У нас её пели не реже, чем Макаревича.

…может, ответить? А что, где наша не пропадала?..

«Щёлк-щёлк». Отсек плацкартного вагона того гляди, лопнет по швам, и кто в такой тесноте обратит внимание, что Женька Абашин прикрыл глаза и на пару секунд опустил голову? Все слушают, затаив дыхание. Голос у Ритули отменный – глубокий, сильный, мягкий. После школы она пойдёт в консерваторию, уже сейчас занимается с педагогами из Гнесинки.

…всё, допела…

– Рит, можно?..

Забираю инструмент.

– Ты разве играешь? – у Милады в голосе недоумение, смешанное с лёгкой обидой. – Почему раньше молчал?

– Да ерунда, летом пробовал побренчать…

Гитарист из меня ещё тот, но… стройотряды, КСП, потом Хоббитские Игрища, посиделки реконструкторов – нахватался. Обязательный минимум из полудюжины аккордов и двух баррэ.

Галина сидит напротив. В её глазах тоже удивление. Не ожидала от нас с Женькой такого.

Откашливаюсь – больше для солидности.

– Эта песня тоже о лошадях в море. Правда, транспорт «Глория» затонул в Первую Мировую, а тут куда более ранние времена.

…ну что, поехали?..

На круто посоленной хрупкой крупой Вздыхающей палубе Нас, крупами сдвинув, везут на убой Гаральдовы баловни. Оседланы наспех, в единый доспех Щитами закованы, Идем впереди низкопалубных всех За драккаром конунга… Ах, конунг, ты в помыслах бранных своих Небес неизменнее. Пока в парусах добрый ветер не стих, Плюешь на знамения! А те десять тысяч бедовых голов, Что в плаванье проданы, С норвежских фиордов, с шотландских холмов – Лишь лестница к Лондону.

Рваный темп с постукиванием ладонью по деке непривычен для слуха – словно ритмичные взмахи вёсел вдоль бортов, увешанных круглыми щитами. И слова не все понятны – «конунг», «драккар», «фиорды»… Мода на викингов и скадинавику придёт ещё очень нескоро, только в конце девяностых, а с «Повестями древних лет» Валентина Иванова знакомы немногим.

«Но глаз лошадиный людского ясней, Нам в счастье не верится. Мы дремлем на досках и видим во сне Птиц чёрных над вереском. Не

будет возврата из тёмной дали Ни пешим, ни конному. Вам всем отрядят по три фута земли, И семь футов – конунгу. Лишь берег, чтоб бегать, спустив стремена Над мёртвыми – берег нам. Ослепнет от слез твоя, конунг, жена На пристани Бергена. Ты думаешь – смерти страшимся? Чёрт с ней, Для страха лета не те. Саксонские стрелы летят не в коней, А в тех, кто на их хребте…»

Ни звука, ни шороха – все захвачены суровой мелодией саги. О чём песня – тоже загадка, даже для наших учительниц. Кто сейчас вспомнит эпизод из «Айвенго», где говорится о набеге Гаральда Строгого, о шести футах доброй английской земли, обещанной ему саксонским тёзкой – тем самым, которому крепко не повезло всего через три недели при Гастингсе?

Но это, похоже, никому не мешает. В глазах ребят и девчонок – мерные взмахи вёсел, россыпи солёных брызг, отсветы низкого северного солнца на подёрнутых ржавчиной кольчугах и храп боевых лошадей, беспокойно перебирающих копытами в узких палубных стойлах.

«…прозрей! Осади многовесельный струг! …По вереску летнему Нас гонят Гаральдовы скальды на юг, К их пиру последнему…»

Конечно, пришлось давать объяснения, вылившиеся в краткую лекцию по средневековой истории Европы. Обе классные не вмешиваются – слушают, в их глазах прыгают весёлые чёртики.

Чтобы избежать лишних вопросов вру, что текст песни – перевод с норвежского, найденный в каком-то толстом журнале. «Иностранная литература»? «Нева»? Нет, уже не вспомню, простите… И ты, Эжен, извини, песни свои ты ещё сочинишь и споёшь. Я же не собираюсь вылезать с ними на эстраду, даже на КСП-шном слёте! И слова с аккордами переписывать не стану, хотя Ритуля уже просит. Потом, потом… а там, глядишь, и забудется.

Хихикаю про себя – ну вот, начинаю выполнять пункты из «обязательного списка попаданцев». Плевать: душа просит песен, и их есть у меня. В конце концов – тварь я дрожащая, или право имею?

Слушатели тем временем требуют продолжения. Стоянка в Ростове-на-Дону позади, Галина с Татьяной Иосифовной тихо радуются, что всё прошло благополучно, никто из деток (это не ирония, они так к нам обращаются) не отстал.

– Ну, что вам ещё спеть? «Машину» не предлагать, и без меня есть кому.

– Блатняк! – требует Генка Симонов и вызывающе смотрит на учительниц. Галина недовольно хмурится, но молчит. Подход у неё такой: не давить и не навязывать.

Дворово-блатные песни у нас в школе были не в ходу. Я сам познакомился с ними гораздо позже и, помню, ещё удивлялся: как это такой мощный слой «народного фольклора» прошёл мимо меня? Гендос же появился в нашем классе всего год назад, переехал откуда-то из Капотни – заводской район, совсем другой жизненный опыт. На меня после сентябрьской стычки смотрит с пониманием и интересом, хотя я и стараюсь с тех пор избегать околоблатной лексики. В иное время он имел бы все шансы попасть в АУЕ, но в 1978-м до этого, к счастью, далеко. Нужен живой контакт, чего у Гендоса нет. И не будет: после восьмого класса уйдёт наш Генка в техникум, потом армия – пока однажды в Кабуле старший сержант Симонов, тянущий «срочку» в аэродромной обслуге, не сдёрнет из расположения в самоволку за сигаретами и бухлом. То, что от него останется, похоронят в закрытом гробу.